Предвестница беды многоножка над нами ползёт, раздвигая хобот. О пожар, за что же ты лечишь одних врачей? Мир сгустился в матовый бугорок. Недоумение в тысячу мелких морщинок остаётся растянутым и многомерным. В овраге вода чуть слышно журчит, чтобы люди были злы, но оставались живы. Суматоха в буфете, звон разбитой посуды. Как назвать вздорные и скоропалительные страшилки, которые распускают сегодня по редакциям и читают в метро? «Кот золотой сегодня на работе? Ты почти как заведующий реанимацией: у людей праздник, а он трудится. У меня сразу возникло подозрение: а женат ли? Почему он всё время торчит здесь, регулярно дежурит, да ещё и такой противный? Выяснила: не женат. Кто на такого позарится? Вчера было прекрасное настроение, казалось, ещё совсем чуть-чуть, и буду здорова. Но сегодня почти совсем как в субботу, только без температуры. Дежурный врач мне говорил, что анализы лучше. Рука с катетером скоро просто отпадёт. Всё это время, ещё со среды, в вене торчит иголка. Колька-Мишка зашевелился, когда я стала письмо писать. Передаёт привет. Я сегодня тебя видела: только звонок прозвенел, и я ринулась к двери, выглянула. Дальше мне нельзя. Как ты поживаешь? Не написал мне о своих занятиях. Понемногу читаю Чапека; саламандр жалко, и они мне нравятся. Сами по себе безобидны, им только ноаж нужен». Вечером повторяется один и тот же ритуал: Вовка берёт одну из книжек с картинками, называет всё, что видит на них, как бы скрепляя именами само существование мира: «Это трактор. Это цистерна. Это дырка. Это палочка» – «Это датчик» – разъясняет Оля, – «он показывает содержание различных веществ в молоке». «Тут крутится зубчатое колесо» – сообщает Вова, показывая на паровоз. «Десять букв. Десять разбитков телефона. Это страшное». Путает слова «причёски» и «реснички». Я нечёса, и Оля смеётся: «над тобой будто нимб сейчас». Вовке: «скажи спокойной ночи, помаши ручкой». Он повторяет «помаши ручкой». Две бесценные любови мои, сколько месяцев уже вижу вас только на экране. Сможете ли вы приехать в этом году, остановится ли война? По крайней мере, Вовка получает в Италии всю нужную ребёнку-аутисту помощь, а я пока не потерял работу и могу поддерживать вас деньгами. Но поехать погостить, пройтись с вами по кривым генуэзским улочкам – пока никак, мужчин во время войны из страны не выпускают. Представим себе бродячего философа, вроде Сковороды, обладающего вдобавок метким глазом и способностью выхватывать револьвер из кобуры так же быстро, как герои спагетти-вестернов. Процесс письма сам собой стремится к рутинизации, а я пытаюсь его обмануть, сохранить подлинность и свежесть. Так долго не работал над стихами, что сама мысль о возвращении к ним вызывает глубокую страсть. Так же поступлю и с последней главой, необязательной с точки зрения фабулы, оправданной лишь кристаллической симметрией повествования. Разогрею процесс замедлением, сдержанностью письма. «Оставь-ка в покое крышу птичника». Враги поменяли тактику: создают огневой шквал, сносят авиацией и артиллерией очередной город прежде, чем отправить туда танки. «С презрением, ваш Таможенник». Показывает сосиску энскому президенту: где наши тяжёлые пушки? После смерти бабушки диакон Василий – дядя велел именно так именовать себя родственникам – развернулся во всю ширь православной души. Надавил всерьёз на маму, чтобы та отказалась от своей части бабушкиной квартиры и, когда дело у него выгорело, предложил в качестве компенсации выплатить нам сущие копейки. Пытался разводить духовные дымовые завесы, юлить, манипулировать, угрожать полным разрывом родственных отношений. Мы были непреклонны, и от наших денежных претензий не отказывались. Мама была так оскорблена стяжательностью брата, что сама не хотела иметь с ним никаких дел. Верь глазам своим – а они спотыкаются о Х-образную трещинку в улыбке. Я отговаривал Олю от лечения, но решение должна была принять она сама. Понятно было, что за назначением дорогих и вредных препаратов стоит прежде всего жадность врача. Тем не менее, Оле хотелось победить вирус раз и навсегда, быть «чистой», прежде чем завести ребёнка. Мы допустили серьёзную ошибку: именно это лечение, в конечном счёте неэффективное, повлияло на генетические отклонения у обоих наших сыновей. Оля всё равно обвиняет меня: дескать, я слишком серьёзно относился к её гепатиту, это сбило её с толку. Одеяло слишком короткое, из-под него, как ни крутись, торчат худые ноги. Решётки отштрихованы медленно капающей водой. Допустим тест – некий балансир, компенсирующий чрезмерную натянутость склейки. Оле больно и тяжело, от инъекций большая слабость и постоянная лихорадка. Выпадают волосы, опухает лицо, в груди, возле молочных желёз, возникают новообразования. Звонит врачу, но тому неинтересно: бывают и такие побочки. Вере Михайловне, моей тёще, хочется приехать в свою здешнюю квартиру летом – посидеть в ванной, ведь в Генуе у ней только душевая кабина. Боюсь: не будет ли атакован её город её в ближайшие месяцы? Плохая идея – сидеть в ванной под обстрелами, да и водоснабжения, вероятно, не будет. Кажется, она так и не осознала, что идёт настоящий геноцид одной из её родин против другой. Даже ненависть к зачинщику бойни носит у неё абстрактный характер – будто к неприятному персонажу из исторической книги. Птицы, камни, могильники. Винтажные светильники с отключенным дыханием. Магический знак, заставляющий жизнь вращаться с утроенной скоростью. Не замечаем вокзальную мелюзгу, чёрные шпоры обвалившихся веток, что сдерживают напор философии. Мёртвые лица адвокатов и рожениц. На сдачу – подтаявшие листья, о них надёжно затупляется любой острый инструмент. Ниша настолько удобна, что даже вскользь трудно перейти к четырёхчастной форме. Раз уж у нас день открытий: один раз и Оля мне изменила, с каким-то итальянцем. Я нашёл бурную переписку в Олином смартфоне, её бывший возлюбленный требовал продолжения праздника. (Да, я поступил некрасиво, нарушил конфиденциальность переписки, вообще наплевал на все правила). Тут же её извинил – квиты – хотя было больно, вплоть до выкручивания из тела души, как перегоревшей лампочки. Олю больше устраивает, что мы живём далеко друг от друга, в разных странах; слишком сильно я её достал за время нашего брака. Такие истории учат равновесию, пусть и бесплодному. Мерцающий треугольник не заменит вороха револьверов на холодильнике. Стакан падает на пол, но не разбивается. По запросу «паратаксис» появляется фотография Парщикова. С начала боевых действий существует шизофренический консенсус, как бы третье агрегатное состояние. Избежать его трудно, зато можно вывернуть наизнанку кожицей. Ты не заслуживаешь обратного отсчёта. Улица с неказистыми двухэтажными домиками, с подробным, движущимся асфальтом. Большие мелованные цифры, каждое составленное из них число делится на три. Если руки заняты покупками, дверь можно придержать ногой. Оператор встречает нас ещё наполовину спящим. Как хороша становится квартира в чёрно-белом варианте. Торжественный зал крематория, здесь нужно просто стоять с сомнением во взоре. Если в кадре движения не происходит, сокращаем кадр на секунду. Облекаем в задымленное полотенце. Вещи без символической обёртки представляют собой груду мусора. Дым поднимается над кукурузными полями. Пусть каждый оденется, как пожелает, кадр нивелирует странность. Ещё несколько режиссёрских распоряжений, сдувающих налипший пух с указаний предшествующих. «Я имею обыкновение биться головой во время истерики. Два дыма вырвались из труб с небольшой паузой, рассеялись. Мы ощутили сероводородную вонь. Мама любит слушать, как другие разговаривают по телефону, и вмешиваться с бессмысленными советами. Любит рассуждать на медицинские темы, ничего в них не понимая – поглядит, к примеру, на рентгеновский снимок с артрозом и возвестит: вот почему у него всё болит, это кости друг в друга врезаются». У меня есть две ценности, сообщил Призрак: кольцо из метеоритного железа и орден, выданный ламой. Третьей ценностью будет «Описание борьбы». Поклоняюсь молочной воде, обычному стакану, но не самовару. Зажигаю масляную лампу, буду рыбкой в её руках. С утра было несколько ударов ракетами неподалёку от моего бывшего дома. Просто разминка, чтобы держать город в напряжении. Несколько грустящих ящиков общаются между собой новоязом. Приставная лесенка, на ней – девушка, принёсшая из винтажной кофейни неизвестный напиток. Подносит ладонь ко лбу, долго смотрит, позируя, на воображаемое море. Пейзажи свёртывают и помещают в картонную коробку. Примем как данность, что нет иных подсказок, что я потерпел разгром от материала. Закрытые шорами глаза, скупая музыка тележных колёс. Призрак спит на диване, подложив под голову мой сценарий. Проснувшись, он видит интерьеры, украшенные коноплёй, и тянется к шишечкам. «Снимай меня скорей, я собираюсь скоро умереть». Кладёт перед собой на письменный стол финку, твердит Насте, что ей надо как можно скорей зачать ребёнка от человека с хорошим генофондом, иначе детей у ней не будет никогда. «Ты мудро сделаешь, если не будешь меня перебивать». Начинает раздеваться – ему не нравится свитер. Движется совсем не так, как велит режиссёр, и текста не помнит. Говорит, что мы с ним знакомы очень давно, ещё с прошлой жизни, где он был вором, а я охранником. Работал он в компании, где сотрудников заставляли маршировать. Сбежал через вентиляцию и добрался до съёмочной площадки по подземному переходу с магазинами, торговавшими мехом. Оля рассказывает свой сон: посреди саванны пляшущие туземцы с копьями; у земляного вала стоит слон на задних лапах, на голове у него – обезьяна в акробатической стойке. Она вместе с Настей идёт к ряду пятиэтажек, где живут белые женщины. Одна выходит из подъезда и пристально смотрит на рассказчицу. Горемычных аквариумных раков то и дело подбрасывает поток воздуха, то один, то другой всплывает, шевеля клешнями. У мамы всегда и во всём виновата Оля, её неправильное воспитание – например, в том, что я требую у мамы не класть сырые мясо и рыбу прямо на обеденный стол. У Оли, напротив, я во всём виноват. Взбучку я могу получить на любом основании – например, если переложу творог не той ложкой, чайной вместо столовой. Я тоже то и дело свирепею. «Только слабак и слизень может так материться и швырять предметы». Требует, чтобы я отмывал рот с мылом после каждого бранного слова. Постоянные попытки меня обвинять в чём-либо приводят к тому, что стыда я больше не чувствую. Совесть раз и навсегда отброшена, как механизм внешнего контроля. Чай, льющийся в затенённую чашку из синего фаянса. Неразменные ценности: сигареты, наклонные лучи на песке, следы автомобильных шин. Игорю я дал на съёмочной площадке максимум свободы, позволил осуществлять любую фантазию – а он заявил мне, что я не художник, а конторский служащий, стремящийся разнообразить скучную жизнь. Дескать, творчество – вторичный продукт моей жизненной ситуации. «Ты хочешь, чтобы за тебя всё делали, а вот был бы у тебя чистый творческий логос, так и делал бы всё сам». Как же он задолбал, с такими людьми кашу не сваришь. Приходится переть напролом, нравится это кому-либо или нет. Оля и Настя наперебой придумывают услуги, которые можно было бы оказывать за пятикопеечную плату: тренинг по глажению котов, перевод с кошачьего на человечий и обратно, исполнение колыбельных для комаров, гипноз тараканов, поиск пропавших хомяков, мотивирование к выбиванию ковриков и мытью посуды. Можно ещё подбрасывать жителям Призрака, потом за дополнительную плату избавлять от него. Когда снимали проход Юры от автовокзала, рядом с нами стоял мальчик, с наслаждением взрывая хлопушки, поджигая бенгальские огни. Зачем? В целях искусства. Мы с Олей покупаем новый пылесос, она приходит в сильный восторг и хочет немедленно заняться со мной любовью. Похоже, каждую неделю надо дарить ей по пылесосу. Таращится и моргает звёздочка, обсасывает леденец праздности – такая же кислая, как и остальные вестники. Чайки рядятся в пудру, но сияние их невидимо. Шелестит по крышам морская трава. Хархари Скоробуда, автоматический перевод с иврита. «Для акушеров важней ребёнок, они сбивают любую температуру. А реаниматологи рассуждают, как я: температура – это защита, нельзя от неё избавляться, до определённого порога. Держали до часу ночи тридцать восемь, и только потом дали парацетамол. Приснился муторный сон, и в нём тебе было плохо. Береги себя, котище». Вовка чувствует войну, даже находясь в благополучной Италии. Горько рыдал, когда по району было отключение света, всего-то на пятнадцать минут. Оля против того, чтобы отвезти ребёнка в тыловую украинскую область – пусть и не прилетают пока ракеты, но звучат сирены. Это может напугать нашего аутиста, и насмарку пойдёт хрупкий прогресс в лечении, достигнутый за последний год. Оля выяснила, что ей не надо в этом году приезжать сюда для продления итальянской визы – а значит, ни её, ни сына я в этом году так и не увижу. Для родителей детей-инвалидов выезд возможен – однако нужно, чтобы местная психиатрическая комиссия подтвердила поставленный итальянским врачом диагноз. А этого нельзя сделать без присутствия самого ребёнка. Борюсь с разъедающей меня тревогой, переключаюсь на творчество – использую дни отпуска, которые я хотел бы провести с семьёй, для добавочных поэтических и прозаических сессий. Долгий, освежающий сон с Полиной, проснулся ни свет ни заря абсолютно счастливым – хотя мы с ней не разговаривали, даже не приближались друг ко другу. Она умело танцевала с Игорем свинг в большом зале, среди десятков других пар. В положенные для этого моменты, после припева, Игорь издавал львиный рык, а Полина через секунду деликатно ему вторила. За окном полыхали по-осеннему не то леса у города В., не то университетский ботанический сад. Любой дождь – не скажу «любимый». Плоскость украдена, материала – ровно на кастрюльку. Сорвёт ли с себя пришелец некий экивок, присутствующий на макушке в виде флюгера? Самая магнетическая деталь – кривые буквы на стаканчиках с кофе; сразу понятно, что история страшная. Не успокаивают и хрустальные призмы, что бегают по стенам, как тараканы. Защёчное солнце, обманчиком; цифра свивается в морской узел. Аналогии держат бодрый строй, заменяя недостающие снаряды. Радостная маска разрушена, из-под неё выглядывают синие губы. По ним стремительно распространяется паутинка мелких трещин. В городе задымление от пожаров, огненные смерчи пожирают окрестные деревни. Мама утром рвётся на кухню – выгнать оттуда Олю и смотреть сериал, а я ей препятствую. «Пусти, у меня нога болит!» Мама считает себя непогрешимой. «Вы холодные, чёрствые люди; стыжусь рассказывать людям, как живу» – заявляет, когда я, опаздывая на работу, отказываюсь захватить ведро с мусором, которое она мне суёт. Оле опять нехорошо: низкое давление, нормально видит обоими глазами по раздельности, однако воедино картинка не собирается. Голова кружится, но не целиком – то один кусочек, то другой. Не может найти даже простые слова – «лестница», «ступеньки». После дождя гуляем с Олей по кварталу. Она оживает, когда видит маленьких лягушат, скачущих по асфальту – пугает их и перегоняет с места на место. Но после прогулки у Оли совершенно не остаётся сил. Один из врачей – весёлый, славный, говорит ей, что надо бросать противовирусное лечение. Достаточно уже, и всё равно в итоге толку не будет. Другая врач, фантазёрка от вирусологии, считает, что вероятность исчезновения вируса повышается после полного курса. Когда приходит очередная порция лекарства – у Оли истерика, желает всё бросить, и фантазёрка с трудом её успокаивает. Сильно распухли лимфоузлы, есть изменения в щитовидке. О, если бы мы тогда знали, как могут отразиться эти противовирусные на потомстве. На далёкие расстояния Оля ходит тяжело, опираясь на меня, отдыхая на скамейках. Чуть станет получше – исподтишка сбегает на рынок за продуктами, а потом зовёт меня на помощь, потому что не может их дотащить. Ей часто снится её покойная бабуся – они вдвоём собираются куда-то ехать, но потом та всё-таки уезжает одна. У меня тоже странные сны. Смотрю из окна дядиной квартиры в городе Х: падает, складываясь, здание НИИ, в котором тот прежде работал. Голос дяди: «сейчас начнётся излучение». Закрываю шторы, надеваю чёрные очки. За окнами световые сполохи, я стараюсь на них не глядеть. Когда всё прекращается, мы с дядей собираем вещи – я беру несколько своих книг – и выбираемся через окно на улицу. Квартал полуразрушен, дядин дом, который мы покинули, тоже в аварийном состоянии. Ветер гонит мусор по направлению к НИИ, как будто там работает огромный пылесос. «Мой вкусный, спелый, сквернословный помидорк, дворянин сутуленький. Хочу иметь собственную квартиру, не хочу, чтобы кто-то указывал мне, что я много жгу электричества». Четыре гладких стальных стены, одна из них – православие. Кровавая лунка месяца над железной дорогой. Сними ботинки, помаши пёрышками. Смотри: слова корёжатся, умирая. Во рту Оли гнойные язвочки, губы распухли – сплошные волдыри. Больно при трении одной губы о другую. Избегает произносить взрывные согласные «б» и «п», речь её становится неразборчивой. Безумная соседка сверху кричит по ночам из окна, требует, чтобы прекратили жечь велосипеды. Ещё сон: мастер кладёт плитку, у него на плече сидит яркая птица. Извлечём все минусы из стандартной модели, прикроемся ею, как зонтиком, от нежданного сияния. Мастера фронтальной перспективы, идите навстречу звуку и цвету. Примите неоднородность как поступь серых клавиш. У насекомых на свету сгибаются лапы, полиэдр с приоткрытым окном понемногу темнеет. Мы оказываемся в ситуации обнажённых, острых предметов. «Волнистый врубелелюб, включи телефон! Зачем тебе зубы ремонтировать? Смотришь на меня, как на толстую» – но вес у Оли на самом деле значительно ниже нормы. Выглядит лет на десять старше, чем до начала курса. Случаи выпадения в другую реальность: видит трёхметровую девушку – а наутро это висящая на верёвке простыня. Борется с пауками, обитающими под одеялом – там скомканное узлами полотенце – они шевелят лапками, как плетьми. Крепко прижимает их подушкой, и тогда засыпает; во сне прячется от научного руководителя – тот со своими прислужниками хочет её съесть. «Что читаешь?» – «Комедию» – «А почему тогда не смеёшься?». Мы выбираем пожар или пожар выбирает нас, чувствуя наши слабости, предпочтения? О пчёлах и грязи рогатой, о цистерне R7. Если всё время дует ветер и летит песок, огрехи становятся незаметны. Тапок запущен в лампу, по горчице и хрену предпочтений нет. «Это же надо настолько не любить кино, что выпрашивать сладкое за посещение сеансов!» Все априорные концепции разбиваются о реальность сипящих водопроводных кранов, свечных ящиков в косую линейку. «Если такой же выродится, вы меня вдвоём сожрёте». Творог отправляется вслед за ложкой в мусорное ведро. Оля ломает пустые коробки от моих дисков; если бы поступила эдак и с самими дисками – наверное, вышел бы из себя и стал бы гнать её из маминой квартиры. Оля и в ярости соблюдает меру. Когда устаёт злиться, лежит на мне сверху, оплетя руками-ногами. Невозможно жить стерильно – всё равно заденешь *** шлангом от душа в номере, где неизвестно кто жил до тебя. Ортогональность замутнена множеством произвольных сближений, даже протиранием очков белой тряпицей. Сколь же они выносливы, сколь рады вознести нас на шестые небеса – там швыряют разрозненными кремовыми инструментами. «Девушку провезли на каталке мимо палаты в операционную. Что-то случилось, в праздники ведь хирургию не планируют. Несколько врачей туда пробежало – только бы ничего страшного. Кашля у меня больше нет, но остаётся какой-то сухой лай, без мокроты. Акушер интересовался, в каком это я холодильнике сидела, что умудрилась летом подхватить пневмонию. Я здесь уже не часы, минуты считаю. Пальцы истыканы иголками, кровь они уже не отдают. Палаты удручающие, особенно после роддомовских. Там в приятные тона окрашено, и повсюду рисунки с припавшими к груди младенцами. Здесь, в реанимации, только серый кафель до середины стены, металлические кровати, стойки для капельниц на колёсиках, клеенчатые матрацы, системы для подачи кислорода. Стул с уткой, на кровати за крючок подвешена банка с мочой. Видно, что бельё не просто стирается, а обеззараживается. Гуляю посреди всего этого великолепия по оставшемуся узкому пространству. Но сегодня даже пожалела, что скоро мне опять в общую палату с кучей болтливых баб. Соскучилась по твоему голосу, какой он красивый. В субботу было тяжко: температура, и смена ужасная – ничего не скажут, не объяснят. Врач талдычит, что жара нет – измерял утром – а я лежу, как дракон, пламя изрыгаю. Колька-Мишка совсем вялый. Хочу пить – не дают. Этот доктор отёк обнаружил на ногах. Стал с размаху долбить пальцем по кости до синяков. Нашёл в моче немного сахара и пристал, нет ли в родне диабетиков. Хочу спать, аж голова разламывается, но боюсь лечь – разбудят для последней капельницы и тогда после неё, чего доброго, не смогу уснуть». Война – разлом в мироздании, трещина, куда проваливается не только всё живое, но весь порядок, всё мироустройство. Чёрная дыра, которая может пожирать и переваривать настоящие чёрные дыры. И тем не менее – ничто не даёт, по контрасту, такого ощущения осмысленности рутинной жизни, как безжалостное и беспощадное её разрушение. «Это башня с острыми шприцами» – Вовка знаком с ними лучше, чем с зубцами. Смехотворная замена для хоровода из держащихся за клеммы трансформеров. «Ты хочешь бегать» – говорит Вова не вопросительно, а утвердительно маленькому мальчику в такой же, как у него самого, футболке. Оля переводит на итальянский, и малыши уносятся в глубь двора, превращаясь в пару размытых прямоугольников на экране моего смартфона. «Ой, тут фрукты сгорания!» – сообщает Вова на следующем сеансе связи. Долго-предолго наблюдает за механиками, ремонтирующими автомобиль. Говорим на сцеженном языке в сцеженном доме. Ни прошлого, ни будущего в бесконечно длящемся дне войны. Смятый переводом крик на подгибающейся платформе. Ценность шёпотов и обёрток, обман как минутное прояснение. Соль идёт волнами, без неё и берег – не в текст. Плотная волна улыбок саркастических, пузырящаяся – чувственных. Зажатая коленями терция. Ничего нет действенней театральной радуги. Хаос приручен, как оглушённая скрипка. Для разгона понадобится ночь в публичном доме, с подушкой на мокрой голове. Накалываю бумажные коробки на острую пику, тасую фотографии соломенных вдов. Бульканье духоты и скуки. Автора побивают в пух его же терцинами. Успеваешь удивляться именам раздавленных светляков, ржавым колёсам танцевального познания. Печенью, подыгрывающему туче. Рассечению дверями устриц помогает крепкий кулак театрала. Выявление жука-древоточца под застёжкой непримиримости: «я здесь не сидела и комариков не пила». Фрагменты застывших закорючин, многоногая тарелка за раздвижными шторами. «Посмотрим, что может произойти с человеком, съевшим кусок сковородки». Снится, что в плече появилась щель, заросшая пухом, как на гнилой моркови. Не обращал на неё внимания, пока она не выросла и не стала огромной, почти до сердца. Бабка торгует пирожками на пустынной улице. Агрессивно набрасывается на редких прохожих, хватает за руки, выкрикивая сорта пирожков. Кричит вслед: «Вы ещё пожалеете! И дети ваши пожалеют!» Кругом змеи – не шевелись, лежи спокойно. Когда встанет солнце, они сами уползут. Оля всегда боялась, когда закрывалась дверь прокуренной комнаты с отчимом. Она шла к своей маме по тёмному коридору, понимая, что какой-то мистический знак позади неё прожигает дверь. Факты предъявлялись рослыми невольниками, что кружили в подвешенных к потолку плетёных корзинах и брызгались мыльной пеной. Бетонный параллелепипед башни оплетён плющом – негоже быть ему одному, в его-то возрасте. Изменившийся человек машет руками над кораблём, силится что-то вспомнить. Олина бабушка перешибает сон своим храпом, да благословенны будут её здоровье и финансовое благополучие. Старичок-снеговичок, жулик лестничный: «Не уважаю Ломоносова. Он выпивал ведро водки, морды людям бил. Все скорбят, а я с конфетами». Грубость устранимых лошадок в трамвайном депо. Кто родился под знаком Весов, готовьтесь к прыганью через обруч. Прервав ненадолго покатушку, лечу к центральному входу. Хватаю женщин, волокущих стеллажи да картонки. Внизу, рядом со швейцарской, мигают индикаторы такой-то матери. «Я заблудший радист, у меня внутренняя катастрофа – занесло на баррикаду». Только что кричали, а теперь не видно ни слова. Чем отмерял? Острогой для масла. Всё, от вина и пикантных негритянских языков до нумерованных контор. Вы даже вообразить не можете, что значит остаться беззащитным, когда летят аэропланы, как сусани над стремниной, и небо рождается на отшибе, словно слух об отлёте птиц. В больших теплицах колют короедами, пишут мамонтовым пером. Вечерами я сижу на табуретке в окружении крыш, разглядываю луну в облаках и кипарисы. Наглый хозяйский кот, белый с чёрным хвостом, пытается сунуть башку в дверь, едва она приоткроется. Спустились к морю – холодное, мороз по коже. Я проплыл до конца буны и обратно. Оля окунулась пару раз, и у ней посинели пальцы. От пляжа уходит вглубь скалы к лифту мраморная дорожка. Напоминает фантастические фильмы восьмидесятых годов. Синица мечется внутри – мы её, того не желая, отпугиваем, не даём вылететь. После лифта поднимемся по лестнице, очень медленно – Оля по-прежнему ходит с трудом. На одной из площадок остановилась и начала рвать розмарин. Глаза так и горели: сколько добра пропадает. Во дворе кот нас встретил, как близких родственников после разлуки: радостно завопил, слетел с дерева и сопроводил – хвост трубой – на вершину скворечника. Вчера был ливень, сегодня немного похолодало, выглянуло солнце. Зато мало-помалу разогнался почти ураганный ветер. Бешеные волны, вода бьётся в гротах. Кот бегает по крышам, перепрыгивая с одной на другую. В какой-то момент проникает в наше жильё и прячется под кровать, заодно – быстро-быстро – дерёт её задними лапами. Оля выманивает его («на-на, ой как вкусно») и выбрасывает из помещения. Кот глядит на неё очень недобро. В качестве компенсации Оля угощает его мясом и устраивает фотосессию. Я падаю на пляже, поскользнувшись на скользком камне – хлоп, и плечо вывихнуто. В небе самолётик выписывает петли Нестерова, закладывает бочки. Оля расколотила купленную банку с мёдом. Просто так она расстаться с ним могла, переложила в другую ёмкость. Я черпнул оттуда мёд ложкой и обнаружил осколок. Почти как на работе: «Все уже съели свои ломти торта? В одном из них оставался кусочек ножа!» Юра говорит: вселенной не нужны ветвящиеся сценарии, все эти добавочные ветки фальшивы. Когда он фотографировал грозу, испортил по жадности одну из фотографий: нажимал кнопку выдержки так долго, так что в кадр попало целых три молнии; но все вышли бледными. Оказывается, Юрина мама постоянно обзывает его неудачником – а ему так обидно из-за этого, что хочется выброситься из окна. Нейросеть придумывает сценарии для игр на основе анализа распространённых в массивах интернет-текстов смысловых связей того или иного персонажа. Для персонажа «священник» она изобретает игру, где следует насиловать несовершеннолетних, для персонажа «мужчина» – другую, где тот избивает женщин. Тамбовский волк тебе коллега – спускаемся в трюм на глубину полутора тысяч метров. Наивный герой не успевает разобраться со своим прошлым, а его уже волокут по всем ухабам альтернативные варианты будущего. Дарят шанс на каракатицыно наследство. Перемещение без пылевых наносов, сиюминутность всё более трудного зрения. Ливень обуздывает раскачивающиеся зонты и поголовные трубы. Фон размыт, но мы понимаем, что перед нами городская стена. По розовой утренней заливке высказываем предположение, о каком именно городе идёт речь. Можно было бы прийти к выводу, что героиня, склонившись, разглядывает угольное пятно на двери, но она, поджав губы, смотрит намного ниже – предположительно, в щель между дверью и полом. Нам кажется, что разговор, где персонажи сообщают, в форме лото, о предстоящих между ними любовных играх, должен освободить читателя, или, во всяком случае, создать менее определённую ситуацию чтения. Возможно, ты пересушил странную церковь. Тот же самый комар на щеке, те же мокрые волосы изгибаются вдоль края дороги. Закатный свет пробивает штору, растекается по окну. Дивный ангеловидный старец, то вытягивая голову и закатывая глаза, то раскачиваясь и подпрыгивая, то переходя на карманный визг, читает два ужасных текста. Лучевая прозрачность колокола, признание удара. Серый пиджак, накинутый на просторный город. Повторение эпизодических деревьев и увлажнённых страхом калек. Из трёх фиолетовых прямоугольников средний – самый высокий, тень его обведена чёрным ореолом. Палец с татуированной цифрой «7» прижат к губам. Бархатный зверь поднимается по лестнице, отравляя её своим дыханием. Голова занята не шрамами, а сводом надбровных дуг. Динамитный мусор, брошенный впопыхах, уже диктует день. Тонкая плёнка тумана, знак потери одной из несущих стен, висит над бледно-зелёной трухой проводов. Огненный лес позволяет не видеть грубого строя мускулатуры. Механический голос произносит беспорядочный набор цифр и слов, среди которых выделяется гильотина. Приходится запомнить каждую веснушку, каждый разворот студийного танца. С утра Оля приставала с поцелуями, как раз когда я присел бороться с текстами. Энтузиазма у меня не было, тогда она разозлилась и отняла мои книги, принялась таскать за волосы – мне пришлось защищаться от неё шваброй. Война так война, обстреливаем друг друга творогом из ложек, потом я разбиваю вдребезги мамину тарелку. У Оли неважный анализ крови, все показатели занижены, близки к анемии. Отравилась морскими гадами, которых сама же принесла на день рождения к Насте. На оконном стекле из-за частого кипячения намерзает некий профиль: маленький глаз, тяжёлый подбородок и хрупкая, как ветка, протянутая рука. Вечером Оля решает наказать меня за слишком позднее время отхода ко сну: вонзив шприц с лекарством в одну из ягодиц, кусает за вторую. Уворачиваясь, я размахиваю задницей со шприцом, пока не раздираю себе кожу до приличного кровотечения. У Оли заведующая лабораторией облажалась: профессор застал её, когда она решала лабораторную по его предмету – а он сам с этого кормится. По крайней мере, зава больше не высовывает носа из своей лаборатории, не строит козней. У меня на работе всё более напряжёнными становятся отношения с Дашей. Спорить с ней я не умею: она нагромождает множество никак не связанных фактов; а пока я пытаюсь ответить на предыдущие аргументы, успевает вывалить множество новых. Вот Диме Бритвину такие споры удаются. Он задаёт уточняющие вопросы, даёт Даше увидеть ситуацию под другим углом. Подводит её к тому, что она начинает сама себе противоречить. Не очень-то было это здорово – попасть в зазор между двумя опытными манипуляторами. Надо признать, что косячу я в это время на работе выше всякой меры. В депрессивные времена буквально всё падает из рук. Диме не хотелось меня увольнять, но Даша использовала мои промахи на все сто: ходила к верховному начальству и стучала на меня, пока своего не добилась. Бритвин помог мне найти новую работу в другом городе, интересней и денежней, чем прежняя. Минусом было то, что несколько лет, почти до самой войны, пришлось жить на съёмной квартире, видеть Олю и детей только по выходным. Упорствующий Призрак меняет цифру в прицеле влажной подушки. Проваливаюсь в тишину – глубже, чем в колодец чужого текста. Финал близится, и проза начинает удаляться – как будто черепаха прибавляет ходу и оставляет далеко позади незадачливого Ахилла. Лунные моря больше не совпадают друг с другом. Бородатые рельсы скрываются за оболочкой света. Мошкара обучена мелким разломам. Путешествие ради путешествия, скромное, лишённое наперёд заданного сюжета. Возрождение неопределённого «мы», вибрирующего «ты». Удивительная чёткость холодных вещей. Надругание над читательским билетом, в отместку библиотеке: в него отныне завёрнуты пирожки. Бог спит в мелкой цапле, а мы выставляем стёкла. Даже близкие друзья хрустят конфетными обёртками, что же говорить о ценном кашле. Бронзовые блины совершенны. Мост, ветер, дым, фигура переменного ожидания. Человек в маске съел астру. Разыгрывается шпионская история – отброшено всё лишнее, осталось только покусать пальцы. Дом с круглыми бровками выглядит, как разрушенный телефон. Вы когда-нибудь засыпали до чёрного хруста? Книга не сводится к своим компонентам, а уж как насмешливо ведёт себя с доверенным ей материалом. Текущая сборка отличается пониженной человечностью, джунглями полуколец и песчаных упрёков. Деревья на низком старте: «За мной, мытари и фарисеи». Души собираются на суд в здании районной администрации, совмещённой с казино. Судьи – всё те же самые, в фальшивых бородах. По крайней мере, у них уже есть официальные полномочия. Краешек простого берега, ещё не проданный. Задыхающийся посреди мебели комок человеческих тел. В одной и той же области один из городов забрасывается ракетами, а соседний до поры остаётся невредимым. Множество мест для поспешных замечаний на всех наклонных поверхностях. Свет поступает с обломками на северо-запад. Каштановый луч приковывает мысль. Каркас его, натянутый над пахучим городским бульваром, представляет собой крошечное небо, пересечённое кое-где жёлтым закатом. На залитой траве, под деревьями, расположилось множество дорогих гостей. Надуваются и прыгают теннисные мячи. Всё как обычно, кроме урагана по имени Искатель. Адмирал слишком далеко, он поворачивает голову и туда, и сюда, как будто море вскипело от горизонта до горизонта. Отпускает усы, задёргивает вуаль. Увечья его несущественны. Главная черта столь эротической подстановки – стремление сокрушать и путать. Какими же авторы должны быть усталыми от необходимости своевременных округлений. Однако чахлая трава никак не хочет падать в предназначенную для неё дугу. Придумано устройство для вращения колёс по числам Фибоначчи. Что с того, что на каждой итерации материала остаётся меньше? Надо его уплотнить и добавить к общему весу. Вопрос в том, продолжать ли до конца главы ловить ворон руками или же начать отстрел прямо сейчас. Пусть не плюются они сдвоенными согласными. Кажется неочевидным, что сама возможность медлить, лагать становится одним из стержней конструкции. Перехлёстнутый и настигнутый дедлайн – вот наш истинный, неразборчивый в средствах враг. За каким чёртом, интересно, держат этот белый матерчатый шар на длинной палке? Любой задний двор, чуть расчищенный от посторонних предметов, служит источником лаконичного движения. Как же быть с постоянной редакторской убылью, вообще с тенистыми днями? Наше слово – не ранняя индульгенция для заноз. Поначалу будем расточительны, запас выходных позволит целый месяц ходить, не сгибаясь. Филологи не ищут лёгких путей, а смешно закидывают ноги на задние сиденья. Располагаются на ступеньках у магазина и пьют ряженку: «А дома вы на каком языке разговариваете?» – «На суахили» – «И понимают?» – «Я один живу» – «Вам надо обратиться ко врачу, вы сплёвываете зубы». Переводчик машинной иррациональности на язык слишком человеческих логик. Сеанс одновременного усыпления ботинок под запашок детективной драмы. Глаз усталых чуть больше, чем наследства. Под окнами ни свет ни заря скулит сбитая машиной собака. Я в это время ещё отсыпаюсь после литературной сессии, и Оля решает меня не будить. Идёт в ветеринарную клинику, платит и вместе с санитаркой оттаскивает туда животное в специальном ящике. Собака всё равно издыхает. Оля опаздывает на свои ленты, и у ней болит сердце. Вовка обзаводится другом-механиком, и тот проводит для него – без мамы – экскурсию по гаражу. Ползучие молнии, пылевые бугры. Чернила с мошкарой. Летающие по воздуху гвозди, судорожная пляска триангуляций. Помехи, заполнение венецианским дымом. По крайней мере, томление не позволяет истории застыть, обратиться в череду фраз, обрамляющих выход. Иное доступно говорящему – чем быстрей от него бежишь, тем точней приближаешься, – но вряд ли ощутимо случайным слушателем. Пальцы вымазаны пыльцой. Название улицы тонет в глубокой луже. Жизнь разделяется надвое по координатным осям. Выскальзывание из циклических координат может обернуться скукой и механическим распадом – но и шелестом кожаных листьев, и линейным шёпотом. Тысяча ложных следов, остаточная причуда мирного времени. Полоса ткани, пружинка песчаного бунта. Выходя из геометрии сладости, переходишь к геометрии терпкости – в этом находишь огромное облегчение. Украшения наши – запахи, опереточные обрывы. Привычные покачивания низких ламп, окрики каменных ниш. Так много спокойного ритма в просвете между двумя рядами тополей. Ветер выдирает из тела самые лёгкие иллюзии. Нагромождения теорий удерживаются на весу лишь понятийной сцепленностью. Огненный волос, не становящийся ближе. Фрагмент, дающий больше приснопамятному Ахиллесу, чем догоняющему его крокодилу. Как быть ружейным деткам по остыванию? Сей хлад сегодня камнепад, а больше и не взвесить. Истирание человека о человека – подумай, как нам повезло, мы даже не сношены. Наш досточтимый сотрудник уходит, чтоб нельзя было на него надышаться. Шулерский глаз – и точка, ни тени от него. Две девушки пытаются танцевать, скрепив ноги цепочками наперекрест, так, что пятка одной соединена с носком другой и наоборот. Мельчайший человек, не то старик, не то юноша, объясняется им в любви. С глинистых склонов стекают мутные жёлтые ручьи. Огромный камень падает на мост «Лукоморье» и ломает поручни, как спички. От жары у Оли расслаивается сознание, она видит себя со стороны. Единственный вход в пещеру – через душ в городской библиотеке. Но я моюсь слишком долго; в душ заглядывает директор библиотеки со словами «плачу тебе слишком много», а потом и мэр города. Когда перепрыгиваю через пропасть и оказываюсь в пещере, выясняется, что человек с пропеллером там уже не живёт. У отца Александра из кадила вываливается уголёк и немного золы – лежат на мраморном полу. Раз уж я стал чудовищем, так значит был им всегда? Жук впечатляющий – хорошее название для вида насекомых. Вовка оказался умелым шантажистом. Оля выбирала ему подарок на день рождения – из игрушечного крана за 40 евро и железнодорожной станции за 80. Склонялась она, ясно почему, к первому варианту. Однако Вова, придя в магазин, стал требовать «американские горки» с витрины за 300 евро – вопил, нужно ему это и ничто другое. Оля в итоге решила купить ж-д станцию, считая уже это приемлемым вариантом – и Вова тут же успокоился. «Хоцес ветловиловаться» – это баба Вера обмахивается веером. Что ещё охватишь фальцетом, если парадокс отсутствует? В гостях плотная облачность, по ту сторону цветовой развёртки. Разрешается густой бубнёж старух. Даже двери нужно ломать в правильный день. Блаженны имеющие молодые руки, дерзновение зачтётся им в качестве дождя. Библиотекарша-торопыжка, в книге картинки – приятно и взять, и не касаться, по договорённости. Причаливаем к странице в ожидании истории. Улыбка до ушей и резкий зуд комариной искушённости. Нежное ничто – в малых деревьях пустыни. Висим на прищепках, пока не закончится дневниковая запись. Робот разглядывает собачью тень с головы до кончика хвоста. Плечи окрашены розовым, рядом группа усатых квадратов. Зрелые писатели изображены в виде целующихся скелетов. Кто бы ни спасал тебя, когда-нибудь вырастет в полный рост столица бог весть каких цивилизаций – над плачущей рекой, в буйстве алых понтонов и береговых впадин. Достопочтенному чайнику объяснять бы принципы гравитации, а он забился в кутузку. Надо было в сугробах искать литературу, а не марать руки. Тщись совместить седовласых по горизонтали. Неподалёку группа в хаки с автоматами – им хорошо вместе, на прохожих внимания не обращают. Существует, следовательно, предустановленная гармония. Техника нарциссического письма с ритуальной обёрткой: только один дубль для ревнивого стула. Муравей или человек стал любовником? Беременная Оля панически боится собак, они видят это и атакуют её. Стоит ей зайти в какой-нибудь двор – вокруг сгущается целая стая. Оля забегает на высокое крыльцо с перилами – там салон красоты, изнутри смотрит на неё двухлетняя девочка. Огромный чёрный пёс лает снизу – но потом всё-таки уходит за каким-то мужчиной-спасителем. У Веры Михайловны появился ухажёр, восьмидесятитрёхлетний старик Фортунато, владелец земельного участка в горах над Генуей и нескольких домов в разных концах Италии. Он сдаёт их под рестораны и офисы, но все доходы съедает налогообложение. Когда ему было восемьдесят, он пахал свою землю трактором и перевернулся на скользком склоне. Социальные службы прислали в качестве сиделки страшную, как чёрт, и такую же авантюристичную пуэрториканку. Она решила соблазнить и женить на себе богатого старика. Ходила по квартире голая, залезала в постель и складывала старику на переломы свои ноги. У беспомощного Фортунато это вызывало отвращение. В конце концов, ничего не добившись, исчезла – до поры до времени, напоследок его обокрав. Старик предлагает Вере Михайловне поездить по миру и прожить оставшиеся у него дома. Просит не обращать внимания на детей – «мы им не нужны». (Как бы не так). У скупых рыцарей есть страсть обладания печностью. Они ошиблись? Всегда ошибались, учитывая хворост и огненные прутья. Удаляются, поскрипывая подтяжками. Пульманолог рекомендовала перевести Олю в патологию, она совершенно не контагиозна. Доктор, тем не менее, хотел бросить её в палату с заразными, но Оля сказала, что туда не пойдёт. Он забегал, закричал «делайте, что вам врач велит», но видя Олину непреклонность, всё-таки перевёл в обсервацию. (Созвонилась с семейным врачом, и та сказала, что гинекологи в этой больнице – редкие суки). У Оли ещё и защемился поясничный нерв, еле ходит, мелкими шажками. Я засасываю пылесосом мошкару с потолка на кухне – вечером её там невыносимо много, прилетает снаружи сквозь щели. У Фортунато в доме живут какие-то сицилийцы, ни за что не платят – он их боится. Местная итальянка авторитетно ему заявила: ты выйдешь за меня, будешь жить в моей квартире, а здесь будет жить моя дочь. Рылась в его документах. Предложения пуэрториканки примерно такие же, но ещё интересней: ты обустроишь себе сарай, будешь там жить, а в особняке поселится моя семья. Дети, в свою очередь, хотят признать Фортунато недееспособным и отправить в дом престарелых, самим же завладеть всем имуществом. Тем временем моя мама пытается выставить беременную Олю и меня из квартиры: отправляйтесь искать съёмную, деньги у вас есть. Реальных цен не знает, но губки поджимает, если ей сказать. Мы стоически сопротивляемся, поскольку копим на покупку собственного жилья. Червь изнемогает от любви к прямоугольнику индиго. Умывальник в мелкую трещинку, а мебель в царапинку. Поединки с невидимыми танцорами, артикуляция пружинящих солнц. Возобновляется переписка с Полиной, на этот раз виртуальной, ибо реальная Полина по итогам рефакторинга изъята изо всех уровней сборки. Есть желание стать со временем таким себе странствующим – для начала хотя бы только по городу – читателем со смартфоном и парой книжек в кармане. Уже сейчас пытаюсь фрагментарно переключаться в медленный способ жизни, конструировать ослабленную связность. Сьогодні прогноз підманув – я міг піти до протоки та влаштувати поетичну сесію, але він переконав мене, що буде хмарно. Гаразд – роботу над збіркою треба дещо сповільнити, аби вона була більш насиченою. Вот, я прав был – надо ударить по циферке, и тогда пропавшие письма высыпаются, ещё не все читал. Но сейчас отвечать не буду, обессилен концом рабочей недели, оставлю до выходных – поначалу приду в себя. Скористаюся дозволом писати російською. Всё, что я скажу, может быть использовано вместо меня. Усталость обрывает все ниточки, связывающие меня с местом или домом. Мокрый зонт оставляет следы на полу – пусть дышат несвежими уравнениями. Видимо, и сегодня не будет дубликатов ключей. Нечего и мечтать о закате, укладывающем штабелями фотоснимки. Каков будет следующий, выжидательный год? Триумфальное возвращение времени – оно буквально хлещет изо всех щелей, заполняет все ниши. А ведь это ещё не настоящий текстовый голод, всего лишь прогулка по ранее знакомым дворам. Девушка, хватающая ключом ель за бороду, ночует в жёлтой цистерне – ради освобождения звука. Сажа течёт по мерцающим стенам. Способствует ли свободе охват местностью? Упавшие на зонт капли дождя? Небинарная речь? Пытаюсь быть lightweight – но поди ж ты, оброс излишними чемоданами книг; надо их отвезти в простреливаемую область и привезти оттуда другие чемоданы, числом не более двух. Ощущаю себя зависшим в некоей нормали к линиям натяжения. Освобождает время, но также и письмо, если только попытаться обоим перегородить слив, запрудить. Освобождают занятия и сцены, не предписанные верховной инстанцией, будь то банка с каракатицами либо солнечная оперетка. Думаю, что свобода – такой же путаный конструктор, как и экономика: множество магнитов надо с умом повесить, поставить въездные ворота внаклонку – глядишь, где-то в промежутке мелькнёт она всего на пару минут, и этого будет достаточно. Вообще-то жёсткая пружина, когда попытаешься на ней спать. Но если твоя жизнь о плавном испарении – свободы вокруг будет вдоволь, в одних лишь уклонениях.
ID:
1071319
ТИП: Поезія
СТИЛЬОВІ ЖАНРИ: Ліричний
ВИД ТВОРУ: Вірш
ТЕМАТИКА: Філософська лірика
дата надходження: 29.10.2026 12:57:18
© дата внесення змiн: 29.10.2026 12:57:18
автор: Станислав Бельский
Вкажіть причину вашої скарги
|
