Оружие крапинки находим в каждой из запятых, в старомодном уравнении танца, в щекочущих представлениях о камнях и висельниках. Отстукивают ли по ночам чечётку кошачьи вклады? Дымящиеся каблуки инсталлированы в качестве неудачной шутки. Смутный инструмент, ничьей воле уже не послушный. Гипнотическое зачатие телеграмм в заводях Смородины: не верёвочка, о плакучие джентльмены, но стул с багряной обивкой, прицепленный к мало-мальскому телеграммному столбу. Пропадают пропадом беспочвенные гидранты, ливрейные мыши выходят на добычу кусочков. Почему воробьи не шумят на карнизах и не осыпаются щебенкой? Ничто, умозрительные друзья мои, не способствует возвращению маятника в такой степени, как отсутствие тепла и солнечного света. «Дважды забывал предупредить о люке, и дважды люди падали. Один из них – норвежец». Лучший вечер года: блистающий парк и сиреневатые тени. В песок воткнуты колышки, вместо одного из них царит кирпич. Достаёшь из неровного свёртка и ешь нечто коричневое, крошащееся, затем прячешь свёрток и начинаешь бегать вдоль реки, спортивно поднимая ноги. В уголке твоего рта родинка – маленький бегемотик, танцующий, когда ты говоришь. Посреди поляны стоит большой дорожный чемодан, изъеденный дождями. Вокруг детские мячики, старые учебники и пластмассовые чашки. Позади небольшой памятник, обложенный мешками с песком, а за ним – речка, весёлая, смешливая, с резиновой лодкой. Вдали рыжие сосновые сосны. Очень жаль, что я не могу их пересчитать. Сигналы подвешены в дымящемся воздухе. Шаткой пропорцией отсекается фронт холода. Сновидец по скользким камням переходит на другой берег. На окрашенной в томат скамье целуются истопники. Потухшая плита косым жирным следом затягивает обочину. Окна покрываются скользкой коркой, и почтовый вагон звонит, как колокол. Пассажирка Икс в чёрном платье не суммируется с кондукторшей Игрек в розовом, но их фанаты не оставляют попыток подправить арифметику. Относятся к дамам так, словно это лежащие на тропинке оструганные клинышки. «Разве в свинарнике блоха не цепляется за хомут ночи? Но вот мы попали в рай, располагавшийся раньше в Каневских горах, в зоопарке. Разумные животные, растущие под разноцветными лампочками и одетые в точно такие же комбинезоны». Ягоды с круглыми бровками, с короткими галстучками. Хохочущие шлюзовые камеры подводных лодок. Новые теории, как рваные рыболовные сети, лишь искажают условия задачи. Ошибка не ошибается, ошибаются лишь программисты. Матрица спонтанного инкремента, кристалл, оживающий по ночам. Отмерзающее море не опирается больше ни на логику, ни на опыт. Всё приобретает значимость, даже повторяющиеся телефонные цифры в рекламной строчке. Сколько деконструируемых объектов остаются открытыми, не собранными даже наполовину? Немного тёплого вина в комнате, выходящей окнами на запустелый сад. Всё на месте: луга, домишки, сплетни. Это поможет нам притвориться – хоть и неясно, кем именно и зачем. Пёстрые ленты вкручиваются в треснувшую по золотому сечению массу холмов. Вспоминаем о пылающих смоляных ветках. Утомительная работа – быть персонажем в энциклопедии иллюзий. Формулировке без вреда неделю. Идея пыльная – её можно купить за свистки. Джипотрясы отпрошены в стенку, там плёсо с ноготками. Худят из кладовки, аперитив им за шиворот. Дуже треба посилочку забрати. Больше рассерченной реальности, чем в стуке подкаблучников. Недоеденная бугристая ичница, жареная колбаса, геймеров суд. Ключи на стуле, а под столом царь кусается. Мелкие волоски на занавеске. Цена проницаемости чрезмерна, да и сама она оказывается одной из перекрывающих сцену штор. Одиссея стандартных ямочек на щеках. Дёрни за верёвку – и посыплются как из ведра белёсые праздники, покряхтывающие дужки одревления. Создадут лишний ритм в чрезмерно прозрачных на ощупь вещах. Симметрически уменьшат включения, заполнят луну чайным паром. Минимум, что ты можешь определить, покачивая бёдрами, надевая зелёные перчатки – внутри бродит от пальца к пальцу чеширская ухмылка. Тушат мягкую ночь, и городские огни становятся рубиновыми, как печенье. Те из нас, кто посмел делиться своим опытом в паху, не имеют шансов на дальнейшее привитие. Удовольствие от жизни можно сравнить с ощущением от ползущей по телу пчелы. Самые стабильные вещи сшиты по одному лекалу. Головы безвольно сгибаются в знак благодарности, стоит выключить радио. А если все вокруг сводят с ума одинаково? Беременные верой трансфокаторы с ходу получают по сусалам. Ты бесстрашно принимаешься укреплять бестиарий гаечной пулей. Километр за километром – сырой, чуть колючий цвет, дальний родственник предметности. Город иногда слепяще тёмен, иногда болезненно вздут, словно бьётся о свои же углы и стены во время затяжных боёв с бесцветный армией. Размеренное шлепанье зонтиком по тротуару оживляет одни и те же достоевские дома, что вырастают из почвы, как гигантские мошки. О какой реке задумалось слово «кровь» – о той ли, что в муках рождена была человеком? Собака водит раздвоенным языком по свежепобеленным рёбрам забора – она не устала и не смирилась. Твоя рука сжимает и разжимает поливочный шланг. В раскрасневшееся дыхание врывается шум океана. Игорь с врождённой грацией держит одной рукой револьвер, другой чашку с зелёным, а порою салатовым, чаем. Телефонный провод цепляется за ветку, чай хлещет во все стороны из циферблата. Мальчик делает четыре шага, поскрипывая резиновыми сапожками. Аромат солонок и мундштуков. Засыпающее на ходу членистоногое заползает в нос вопилизанту. В пляшущей на ветру луже сложены карточным домиком велосипедные шины. Сработала многолетняя привычка крутить на пальце текст, словно браслет часов, примеривая его так и эдак, подступаясь, сдаваясь, но потом совершая обходной марш-бросок по грязному скверу. Туземцы продают на берегу картофельные торты. Купальщица с тяжёлыми ушами меланхолично льёт на весы подсолнечное масло. Бруски солёного сыра болтаются на ветвях дворника, словно буквы газетной рекламы. Скрипач, раздувая ноздри, перетягивает басовую струну. Ведёт себя так, будто жизнь его окончится через несколько оставшихся до полнолуния строк.
Мёд на голове разложен; что это, приведите пример. Антагонист уже здесь – вещь изломанная. Удивительно, ведь уруру вместо него должны быть постные печи. Первая ось находится за сваленной в кучу мышью-оленем. Выбор лжи; но зачем учиться быть похожим на вторую ногу (дым, удалить папу). Мы деревня со спойлером: люди, поднявшие мяч. Отчий паралич серверов. Прочие вещи должны быть наказаны, как глаза об арендованном поле. Беспроводная схема моей команды – полукраб с перчаткой и зеркалом в пруду. Крутые манеры – ек барб бэби луна культура – северный полюс. Учителя выпустили ковёр холодного тона. Заставьте меня взорвать соус, и я сделаю то же с раком на фото. Фракция крик человек-н-офелия. Новости как путь к циферблату. Одежда из виски куда более девчачья, но что мне делать в промежутке между интрижками Ким Хера? Почему он должен пойти в парикмахерскую двадцать пятого числа, о лом Вещь? Когда слов не остаётся, водопровод Рэйчел стреляет на все четыре. Вопрос меньше дрожит, и овцы вертят только в самцов перед штурмом. Искал сканы Олиного паспорта, а обнаружил Колины и Вовины фотографии для детских загранпаспортов. Не могу смотреть на них без отчаяния. Коленька в тот день бодро шагал к фотографу вместе с папой и мамой, а на снимке получился грустным-прегрустным, с опущенными уголками губ. С малышом Вовушкой вышла целая история – вдруг в незнакомом месте он впал в истерику, плакал и не мог остановиться; фотограф долго его успокаивал и с трудом улучил момент для съёмки. На паспортном фото наш младший полуулыбается и полуплачет (до сих пор это выражение лица для него характерно), в глазах поблёскивают слёзы. Пишіть мені, будь ласка – кожний ваш лист для мене справжня знахідка (як і ваші тексти). Насправді, не бачу геть нічого поганого у нашій з вами російській мові та російськомовній культурі. Мені здається, вас муляє хибна ідея, що ототожнює імперську ідеологію та російську мову/культуру – мовляв, друга існує лише як засіб розповсюдження першої. Не можу з цим погодитися. Кожна з культур несе в собі як здорові, так і отруйні елементи. Так трапилося, що в цій конкретній культурі тимчасово перемогла отрута. Як на мене, спільне завдання для російськомовних людей на наступні десятиріччя – побачити й перемогти цю отруту, це імперство на рівні сенсів. Для мене все це не позначає, що я мушу змінювати свою мову та культуру на щось інше. У вашому випадку є також культура німецька, куди ви можете надовго пірнути та почуватися цілком органічно, знайти себе в ній. Вечером переписываюсь с итальянским переводчиком. Почему клавиша ё – отщепенка? На русской раскладке клавиатуры она расположена отдельно от остальных букв – левей и выше. Во время комендантского часа, при выключенном освещении – когда мерцает лишь монитор ноутбука – трудно находить и нажимать вслепую. Перезваниваюсь с переводчиком немецким. Почему клавиша ё – отщепенка? Стыдно жить в тени даже скромного Коперника. Не стыдно смеяться, когда сидишь в жерле вулкана. Щёлкаю пальцами, как расстриженный фокусник – сейчас, откуда ни возьмись, рухнет мешок с дохлой птицей. Иное иного – подписка на иллюзорное с петлёй обратной связи – как это вообще может балансировать и не рухнуть? Настоящий романист должен время от времени носить шотландский килт. С княжеским достоинством, омывая купленные фрукты во всех словесных потоках. День без воспроизводимости, летят щепки стеклянных гирь. Танец розовых справок, смущённых правописанием. Сырая инаковость азарта; избыточный язык тела, теней, длинных участков пламени. Хорошо быть скептиком под густыми облаками, что заполнены очередями зенитных пулемётов и гулко скользящими убийцами-дронами. Миф о луже окрашивается приказными штудиями. Скелет, подданный гигиены. Вросшие друг в друга углы и повязки трещин. Прочитан канон о банковском векселе – и снова в санках вспыхивают созвездия. Полицейский, посмотрев на фотокарточку, решает: женщина хорошая, серьёзная, она тебя убивать не будет. Фортунато на время успокаивается. Тень его обокрала – взяла деньги на покупку – для него же – автомобиля, но возвращать не собирается: сказала, это начальный вклад на ипотеку для покупки квартиры. Как-то раз подставила Веру Михайловну: та покупала сапоги, на выходе из магазина детектор запищал – оказывается, Тень сунула ей в карман колготы. Вообще она тянет везде по мелочи, что сможет. Старик нашёл в смартфоне у Тени фотографии оргий, которые она устраивала с четырьмя молодыми людьми, включая его адвоката, и выставил её из дома. Спустя несколько недель Фортунато внезапно умер, когда Вера Михайловна уехала, чтобы навестить внуков и отдохнуть от итальянской жизни. Решил остаться в Италии, но тосковал и постоянно звонил жене, всё чего-то боялся. Тёща считала, что его могли отравить отпрыски – очень уж были, по её возвращению, довольны, что наконец могут дотянуться до наследства. Судебные тяжбы шли долго, с переменным успехом – но всё-таки Олиной маме досталась и небольшая, сравнительно с общей величиной наследства, сумма, на которую она купила себе квартиру, и совсем уж скромная пенсия супруга, которая позволила ей сводить концы с концами. Коленька согласен есть кашу только когда смотрит на машины или когда ему поют песни. Вовсю кусается и дерётся, научился быстро ползать. Стал залезать на бортик кровати, и один раз по нашему недосмотру с него упал. Тихо лежал на спине, потрясённый, от неожиданности даже не плакал. Обошлось лёгким ушибом, все косточки остались целы, только пару раз вырвало. Стали обкладывать его высокими подушками, чтобы ему трудней было забраться в опасное место. Покупка квартиры – это катастрофа. Мы кругом в долгах; заняли у матерей, у Димы Бритвина, у Юры Черниченко, удалось даже взять у моей компании беспроцентный кредит. В нотариальной конторе всё чётко, как в машине – читаем и проверяем один документ за другим. Никогда ещё не видел такой огромной кипы бумажных денег. Оля буквально в эту квартиру влюбилась – в понедельник её увидела, в среду мы уже подписывали договор. Пошли на максимум уступок, согласились на высокую цену и позволили продавцам там жить ещё месяц. Те пытались нам всучить и мебель – но баста, пусть что хотят, с ней делают, не дадим ни копейки. (В итоге эта рухлядь перепала нам бесплатно). Заехали к больничной знакомой Оли на подстанцию и забрали у ней детскую кровать в гараже. Её сын младше Коли, но при этом вдвое крупней. Сама похожа на актрису Жанну Моро, только более грубой, почвенной фактуры. То рассказывала, что у ней идеальная семья, то вдруг – что муж негодяй, перестал дарить цветы. Тащили кровать с Олей вдвоём на новую квартиру сквозь красивый разноцветный туман. Микросюжет «выход главного персонажа под морось и раскуривание сигареты» не работает в условиях, когда с неба падают бритвенные лезвия. Приготовлена тусклая комната, где могут раздаваться и те голоса, которых нигде больше не услышишь. Напильничные, обведённые чернотой по контуру полумесяцы. Зачем считать именно истребление и ужас основой? Быть может, фундаментом служат удивление, вслушивание или хаотическая радость при каждой находке. Погнулась ложка, немедленно принимайте меры. Текстовое плато с насмешничающими клоунами – каждый высоко подбрасывает и судорожно ловит самодельную голову. Чёрненькие, полные, со стрижкой каре. Если что-то у них на этом плато не сладится – извините, другого не будет. И вообще всё вовремя надо делать, пока электричество на месте и шапки не разобрали. Становится холодно, но начала отопительного сезона пока ждать не стоит – городские власти боятся, что котельные тоже могут стать мишенями. Моя приятельница Настя вернулась вместе с мужем в ту же неделю в начале лета, что и мы с мамой. Она ежедневно ходит в супермаркет мимо уничтоженной ракетами заводской проходной. Говорит, что этот вид каждый раз переворачивает, в плохом смысле, её сознание: она будто начинает проваливаться в какую-то бездну. Даже когда ПВО сбивает ракету, обломки могут упасть, как на прошлой неделе, на автозаправку, вызвать пожар и гибель заправляющихся автомобилистов. Ежедневные две прокрастинации: проверяю в ленте новостей, не взорвалась ли крупнейшая в Европе атомная станция, и не началось ли новое вражеское наступление с севера, из транзитной страны – может быть, россиянам захочется перерезать военную логистику из Европы. После этих двух тем позволяю себе расслабиться и открыть сводку футбольных матчей. Во время очередных атак, пока дроны крушат дома в соседних районах, я продолжаю работать, раз уж, о чудо, остаются живы интернет и освещение. Если человек – это конструктор и его можно собирать и так, и эдак, то я предпочитаю те способы сборки, что позволяют не отрываться от монитора. Мама без особого энтузиазма спускается с третьего этажа, чтобы проверить состояние ближайших бомбоубежищ. Школьные и консерваторские подземелья забиты учащимися, маму туда не пускают. Она находит совсем близко, в доме с детской библиотекой, открытый подвал, где сидят во время воздушки несколько жителей на грязных мешках. Понятно, почему это убежище не пользуется популярностью. Доверимся и мы теории вероятности, а не плесневому и душному заточению. В далёкий первый месяц войны мы мамой каждую ночь при звуках воздушной тревоги спускались в школьный подвал, где пытались выспаться на скамейке под радушно склабящимся чучелом оленя. Вокруг крутились похожие на актрис девочки-старшеклассницы, обсуждая уроки танцев и математические парадоксы. В углу истово молилась группа женщин старшего возраста. Кто-то из подростков ставил на телефоне игру со стрельбой, и половина подвала требовала выключить звук. Из-за чёртовой духоты я волновался, что маме станет плохо – она и так пила удвоенные дозы лекарств от давления. После ночи в холодном подвале в правом ухе шумело. Тревога всё не кончалась. Я выходил наружу, на школьный двор, подышать и размять ноющее тело. Низко над городом ревели самолёты, пугая прохожих. Возле спуска в подвал на ветках кустов подрагивали нарисованные карандашами плачущие бумажные ангелочки. Чтобы не терять времени даром во время блэкаута, отправляюсь отсылать посылку в Италию – в ней детские книжки, купленные Олей удалённо ботинки (так и горит обувь на сорванце), а также уписываемая Вовкиным по утрам гречка – её в Генуе не достанешь. Ближняя почта тоже темна, оказалась на одной электрической ветке с нашим домом. К почте дальней тянется длинная очередь, я стою в ней, читая книгу – но только приближаюсь к дверям отделения, как визжит новая воздушная тревога. Всё же упрашиваю почтовую даму обслужить меня; из-за больной ноги трудно было бы ещё и возвращаться домой с тяжёлой посылкой. Однако в следующий раз по окончанию массированной ракетной атаки, когда у половины города прекратилось водоснабжение, закрыты уже обе почты. Весь квартал погружён во тьму, лишь горят кое-где свечи в окнах у запасливых жителей. Отчётливей вспоминаются те давние сны, в которых я лежал, истекая кровью и медленно замерзая, а омертвевший город заносило густым снегом. С каждой неделей отключения электрики становились всё продолжительней. Дела сами собой поделились на те, что можно делать без света, и те, что нельзя. Так, моюсь я исключительно в темноте; жаль на это тратить драгоценные часы включения. По графику электричество отключают в двенадцать – значит, уже в одиннадцать стоит выключить компьютер: он может сломаться при резком скачке напряжения. Графики никогда не соблюдаются точно, могут выключить и на полчаса раньше, и на час позже. Ноутбуком можно будет пользоваться ещё час или два, уже без интернета, пока не разрядится аккумулятор. Телефонная связь тянет еле-еле и только возле окна. За неделю я научился лавировать: во время блэкаута иду в офис компании – он висит сразу на двух фазах, переключаясь между ними, в итоге там чаще работает электрика. К планнингу подключаюсь, экономии времени ради, из соседней к моему дому библиотеки Маяковского: в ней оборудован пункт несокрушимости с круглосуточным интернетом. Остался единственный способ читать стихи – принимать их сослепу за прозу. Зато сколько радости доставляет самый обычный свет, когда его включают; совсем другое вырабатывается отношение к простым вещам.
Киноварь и бильярд – вторые жертвы хаоса. Ваш пин-код недоступен в состоянии 0xc000006d, подсостоянии 0xc0070070. Щёлкните каблуками, чтобы снова его настроить. С точностью до третьего знака после запятой оцените зелёную компоненту в цвете замёрзших ладоней. Запишите в столбик цифры: 8 3 1 7. Для масштаба приложите ним джунгли. Представьте себе, что вам не нужно идти сегодня на службу. Завершите не вошедший в роман карандашный набросок. Узкое длинное зеркальце на запрокинутой планете, сиденье холодит вам щёку. Воздушная тревога спиралями пересекает бледное лицо. Карточки беспомощны, а наличка снова в цене. Для обряда прахосочетания необходимо как можно больше пустых бутылок. Ковыряюсь в кармане сумки, вытаскиваю горсть металла, полученного в качестве сдачи. Целомудрие – наше всё; секс лишь провоцировал бы простуду. Обглоданные ситуационизмом поэты вместо того, чтоб забрасывать друг друга хрупкой буквицей, мочатся кипятком на клумбу, облепленную мокрым снегом. Предавшись скромности, мы зашли слишком далеко. Глаза из тёмных горшков заглядывают в окно: ломаются брошенные на тротуар книги, посёлок режет спичкой январскую шею. Даже режиссёрские заметки не помогут найти путь к метро по жидкой грязи. С неба валится самый длинный из дней рождения. Полина обхлопывает варежкой спину замерзающего в парке чугунного льва. Хотела бы заснуть, сидя в тепле между одеялом и ножницами. От первого дыхания готовится стать кислым капустный сок. Изначально нужна крайне строгая геометрия, она будет деформироваться в процессе правок, но при чтении ощущение выверенности всё равно остаётся. Хотя бы одну сессию в неделю, пусть незаметную. Нет, сурово отвечает Игорь, проходя в кладовку и возвращаясь к нам с ножом, проволочной короной и салями. Вместо подстилки мы пользуемся двумя любовными романами. Андрей-мытарь забирает нож и вырезает корку. Со ржавчиной приходит и голая жизнь. Стеклятся облака, как в детстве вожди. Ты уносишь в музейную подсобку, чтобы не мешала, заострённую гипсовую грудь. Погоняешься ещё за сосульками. Рифма в виде японской гравюры, где режут друг друга сосредоточенные самураи – немного пластичней, чем позволяет им величие. Рис и репа ровны, словно корабельные брёвна. О блинчиках, однако, не говорится – они являются сами собой. Зимой время тянется в баржах, грузовиках, трамваях и кондиционерах – время, которое придумали вершители судеб, чтобы затолкать в свои постылые лица. Вода становится плотнее, город гуще, теряет границы и терракотовое лицо. Цирюльник знай возится с трескучим генератором. Нечто праздное ушло спиливать люстру, на которой ещё висят устаревшие бабочки. В обречённом офисе за городничего остался писарь; он бледен, скул и груб; заперт в колодце репрезентации. Мешаем друг другу, цепляясь шубами за створки, свиваясь в зубчатое тело, безучастное к съеденному наполовину подсолнуху. Энергии хватит, чтобы сшибить ворону из соседской трубы, настолько некрасивой, что её созерцают ежедневно и женщины, и собаки. В той час як бренді знижує пікові навантаження на електромережі, верхи бояться втратити колеса, а тому ставлять палки в тарілку. Узнаёшь себя в старомодной фигурке с плоским, как граммофонная труба, ухом, над которой смыкаются глубокие зимние воды. Внутри Ионы кит сидит и непрерывно там галдит. Ввернём похабную частицу – он перестанет шевелиться. Выведем всё мелкое, с мешком на горбу, туда, где можно остаться, прикрыв парадные глаза. Поперёк люка надпись персидской вязью: «перо крокодила». Падающие в воду веки подрагивают, открывая прозрачные ломтики уже не самой натуральной свёклы. Цвета, присущие лишь нам, сами собой начинают воспроизводиться – это удивительно, ведь под ними не спрячешься. Бутылки обогревают пятна зеркал; выход за сцену гарантирован только для шоколадных девочек. «Единственная хорошая новость – украден енот». В долгой бильярдной партии выигрывает законный свидетель. Старость пробуждается от печатного слова. Книги перечитаны и запылены. Под аркой стакан мартини, за ним дрожат холмы сытых вещей. Зонт поглощает мышь – лишь бы вписаться в ироническую фразу, что выдержит обоснование в рамках поглощающей модели. Мы похожи на совестливых мотыльков, летящих на запах цветущего мяса. Кончики галстуков пахнут селёдкой. Хлещет по бокам cвет, но его мы уже не видим. Пока мужчины и женщины предаются скучному сексу, сцеживаем нескучную топологию. Камни, лежащие на скользких шинах. Флажки, платочки, погасшие трубки. Пиджак велик, у него плоские плечи, однако мы всё равно на него злимся. Насмешливый голос Игоря: "Грубость – высшая форма смирения". Газетные обломки цепляются за наморщенную волну. Ловушка должна обладать постоянством мумии? Всё равно, лишь бы тихо да в махровом галстучке. Велосипед, надёжно приплюсованный к стене. Под ним – странная, напоминающая перепелиное гнездо, шапка. За окном лунный карнавал с дирижаблями беспамятства. Бары с мандаринами, оборванные цирковые афиши, докучливые агенты, всегда одни и те же. Летучий патруль реклам; запахи примуса и дезинфекции; полковая команда, нашпигованная провизией; суета картезианцев, объезжающих казармы. Пречудная дьявольщина, цедит Полиза сквозь бреступные зубки – если колет в боку, половинный билет не меняем. Плывём тихоходом, на дачной трубе с цыганами. В мягкой рубахе без рукавов и новых серьгах, лиловых вперемешку с зелеными. Люстры усов трубят о пропущенной улыбке; смерч извивается, как жеребливая запятая. На скудолуние мадемуазель Сбей-Меня сгустилась внюх. Трёхзубая пирога распирает звук-жилу. Слюнчатка кости пощёлкивает на мшистой тропинке к северным ядрам. Щупальца ржавчины бьют крадеными лучами. Блают, козёл ещё в расточке. И всё это на коротящих шишах, выданных на срадение. Кирпич в шляпной коробке, но что уж танжерить об особых предметах – придержи в чемодане, пока не съели. Ты же ведаешь, льстец, и говоришь ошибочно, будто скалываешь цветную слюду с фабрики. А кто разъяснит периоды рукоятей, что расшивают гостиничное полотно?
Длинная жизнь сжата до карандашных размеров. Не бьётся, одно с другим совершенно не бьётся. Кто такая эта Полина, может, наспех спаянная роботесса? Она состоит из несочетающихся друг с другом обломков. Верно, но и все мы теперь – осколки, пробоины; целостность недостижима, примем вслепую это правило новой нормальности. Чистота в проекте должна создаваться геометрическими методами, а не запуском наперёд заданных процедур. Смысл написания прозы ещё и в том, чтобы всеми способами сопротивляться желанию её писать, открывать возможности для баснословного проигрыша. В своей первой, родной стране я с раннего детства был жидовской мордой, рассказывает Костя Пелешевский. Меня били за мою внешность ещё в песочнице. Когда переехал в Израиль – обзывали русской какашкой, а здесь, в Таиланде, я фаранг – это фрукт такой. Нигде и никогда не был своим, не ощущал себя дома. После отъезда в Израиль сменил несколько профессий: был сварщиком и слесарем, потом стал хорошо зарабатывать, изготовляя мебель. Но в какой-то момент влюбился в морские суда и забросил свою столярную компанию. Ходил в несколько кругосветок с исследовательскими экспедициями, был в разное время и матросом, и боцманом, и капитаном. Осел в Таиланде и много лет подряд обслуживал малые суда, а потом новый бизнес вылетел в трубу во времена ковида. Как раз незадолго до эпидемии Костя купил по случаю старую большую яхту, вложил все свои деньги, обновил, привёл в идеальный порядок. Хотел перепродать за хорошую цену, но в трудных для туризма ковидных условиях не смог найти покупателя. Два с лишним года подряд никакой работы не было, Костя ел дешёвые тайские каши, сходил с ума от безделья. Наконец брокер нашёл для него отличную вакансию в полутора тысячах километрах от места, где он жил. Снова стал капитаном на сверхсовременном судне, принадлежащем тайскому миллионеру. Работа стала для него настолько важна, что Костя решил отказаться от всего постороннего, даже от женщин. Хвастался: судно сжигает тонну топлива за час; при любой волне сохраняет полную неподвижность благодаря системам стабилизации. Мы созванивались ночью через мессенджер; Костя такой же веснушчатый и нескладный, как и в детстве. За спиной, вдоль стенки каюты тянется полка с книгами на русском языке. Всё то, что я видел у него дома тридцать лет назад – от собрания сочинений Конан Дойля до пузатых томов русских классиков – пропутешествовало вместе с ним сюда через два океана. Рассказывал о своей дочери, Вовушкиной ровеснице, живущей вместе с его бывшей женой в России. Очень хотел бы вытянуть оттуда девочку, чтобы она не пропитывалась мерзкой пропагандой. Я описал ему концертный зал с огромными мраморными колоннами, расположенный на том месте, где стояла в школьные времена его кирпичная развалюшка. Не узнал бы он свой косонький да кривенький еврейский квартал, таким всё там стало шикарным. Великая дата: Вовка во время занятия с корректором написал своё имя латиницей. А ещё, по придумке учителей, он каждый день совершает перекличку одноклассников: подходит к каждому по очереди и говорит «чао». Мама откладывала из учительской своей зарплаты на операцию по пересадке сердца у старшего внука и собрала неожиданно крупную сумму. Но Коли больше нет. Мама несколько лет думала, что сделать с этими деньгами, наконец решила отдать их нам с Олей – пусть они помогут лечению младшего, он ведь тоже инвалид. Я стал смотреть на маму другими глазами, хотя перепалки с ней по бытовым и гигиеническим вопросам не прекратил ни на минуту. Отношение к маме у меня путаное, сложное. Я благодарен ей за всю ту помощь, что она оказывала нам – и в Колины времена, когда сама она была крепче, и позже, во времена карантина, когда я сломал ногу и почти не мог самостоятельно ходить. Тем не менее, я с трудом выношу её присутствие в одном со мной квартирном пространстве – особенно бесконечные разговоры, которые ей хочется вести, переводя ни на что драгоценное, всегда так недостающее и для работы, и для творчества время. Живой интерес к матери появился у меня лишь на тот недолгий период после её выхода на пенсию, когда она начала в больших количествах читать книги, навёрстывая упущенное за годы у телевизора. Но я совершил большую ошибку, подарив ей смартфон и обучив простейшему интернет-сёрфингу; мама занырнула в дебри ютюба, безошибочно находя каналы с выступлениями самых пошлых комиков, и о чтении долгое время не было и речи. Однако теперь, при блэкаутах, когда интернет не тянет, мама внимательно, с интересом читает «Улисса» – ура, ура. Едва с электричеством становится лучше, возвращается к своему ютюбовскому дерьмищу. Ухитряется вызывать у меня попеременно то воодушевление, то досаду. Работать буду и в субботу, ни одно из трудных заданий сейчас не получается. Надо найти решение для них или сойти с ума. Можно добавить гибкую регистрацию, когда избавлюсь от недетерминизма в шаблонах. Пусть, если есть расхождение между запросом и проектом, вся схема заливается степной грязью, и защита загруженных поверхностей перестаёт функционировать. Стараюсь поджечь зеркальные операции сбоку. Перевычисление операций с нуля происходит при декларировании любой новости. Если же мы хотим увидеть операции воочию, то провоцируем стохастическую пляску; в этом случае от округлений может защитить лишь копирование данных сквозь огонь. Ленивые операции, энциклики сиюминутности – вот наши прибежища. В голосовом сообщении нет никакого голоса. «Отсутствие, примечательным вариантом которого является тело». Получая золотую медаль чемпионата, Месси дружески похлопывает эмира по пузу. Стоит с тремя сыновьями, на каждом футболка с надписью «Месси», старший ему почти по грудь. Аргентинский вратарь, получив Золотую перчатку, прикладывает, примеряет её себе пониже пояса. Когда мрачный, как туча, французский нападающий, забивший в финале четыре гола, но так и не сумевший добыть победу своей команде, уходит с пьедестала, у оставшихся там втроём аргентинцев улыбки растягиваются до ушей – прежде они себя сдерживали из сочувствия к сопернику. Начинается парадоксальная часть войны. Наша зенитная ракета падает на территорию сопредельного нейтрального государства, убивает фермеров, взрывает сушилку для сена. Подростки тринадцати лет передают на импортный телефонный номер фото электростанции с геолокацией, и потом в этот район летит мощная ракета, обычно предназначенная для эсминцев. Антикварные дроны отечественного производства летят на тысячу километров вглубь вражеской территории, атакуют стратегические бомбардировщики – прямо на аэродромах. Ракетную атаку, оказывается, можно отменить, если дрон, для этого изначально совсем не предназначенный, разнесёт у противника пункт управления полётами. В любой момент вражеские крейсера могут быть торпедированы управляемыми лодками, начинёнными взрывчаткой. Правда же, вы не рассчитывали на это, *** (в плохом смысле слова), – когда вламывались танковыми клиньями в нашу беззащитную, якобы, страну? Есть, оказывается, необычное средство победить страх: подключить ту свою позабытую на время депрессивную субличность, что хочет покончить с собой. В условиях воздушной атаки она прямо-таки расправляет крылья. Глотаешь воздух расширившимися ноздрями, шепчешь летящим на город ракетам с лёгким презрением: ну давай, *** Идея структурировать хаос ещё большим хаосом – той непредсказуемостью, в которой можешь утонуть безвозвратно. Город продолжают обстреливать. В этот раз хорошо слышны взрывы, в офисе и доме напротив подрагивают стёкла. Мэр пишет: сразу несколько прилётов в разных районах. Похоже, попали в ТЭЦ – она отсюда километрах в четырёх. Водоснабжения и отопления нет ни в офисе, ни дома. Нет смысла идти сегодня к нотариусам или переводчикам: обычно во время ракетных атак все конторы закрываются. Весь район обесточило, но в офисе работает дизельный генератор – его хватает на первый этаж и подвал – так что можно заниматься текущими задачами. В подвале то отключается свет, при этом интернет остаётся, – то пропадает подключение к сети, зато мерцает верхнее освещение; в течение часа случаются любые конфигурации. Коллеги вздыхают и нервно смеются. Те, кто остался дома, пишут: світла нема, тепла нема, інтернету нема, насєлєна роботамі; за окном у одного из них пожарные тушат разбитый ракетами вагоноремонтный завод. Некоторые подключаются к онлайн-митингу из автобуса, стоящего в пробке на половине пути до офиса, некоторые выходят из дому на улицу, чтобы поймать хотя бы слабый мобильный интернет. В углу офисного подвала проходит тренинг по гранатомётному делу; военные специалисты уложили несколько гранатомётов на стол под фотографией Далай-ламы, переходящим по-битловски знаменитую лондонскую улицу. Война включает в себя трагипародию на войну. Охранник уклоняется от физических констант, как заправский ниндзя. Вытягивает из оркестровой ямы ворох проволок и ракушек. На освобождённой территории открывают очередные захоронения жертв, замученных оккупантами. Нечисть эту надобно бить, бить и обитки вбивать – лишь таков план, до самого горизонта времён, иначе с ними просто не получается справиться. Мама военные условия переносит молодцом, и при ракетных обстрелах, мне на зависть, не паникует. В тёмной квартире она расколотила все свои очки, пока был двухсуточный блэкаут с короткими, как бы издевательскими вкраплениями светового времени. Хорошо, что целы остались глаза – в один из них попал осколок от прежних очков, но не причинил вреда, мама сумела его вымыть. Бывают, наоборот, и весёлые тьмы, когда ПВО сбивает стаю вражеских дронов, словно воробышков. Нобелевских лауреатов среди близких знакомых теперь запредельное количество, сообщает Игорь во время созвона, одна из них моя тёща – а вот я сам не сподобился. Считаются только те, кто работал в организации во время награждения. В районе между работой и домом появились мародёрского вида пришельцы – они часто собираются небольшими шайками на скамейках у бюветов и курят марихуану. Однажды меня выручила дурная привычка держать в кармане руку и медлительность реакции. Я шагал по аллее Влюблённых – скамейки там из мрамора и металла, неудобные, на таких не посидишь и летом – шагал от лабиринта заборов у строящейся станции метро к цветному туману с ядовитым запахом подсолнечного масла, окутывающему несколько кварталов промышленной зоны и речной порт. Два существа с картофельными мордами увязались за мной на тёмной улице, то обгоняя, то следуя близко-близко за спиной. Из-за больной ноги у меня не было шансов убежать. Остановившись, я смотрел на них тяжёлым взглядом, с трудом соображая, что делать дальше. Двоица не стала нападать, видимо, побоявшись, что я могу выхватить из кармана огнестрел. Последние атаки повлияли на всех горожан, они стали приспосабливать жилища к долгому исчезновению электричества, воды и отопления в морозы. Стало ясно, город что может уже скоро стать непригодным для жизни. Юра и Настя стали подготавливать к зимовке деревенский дом, где живут сейчас Настины родители: купили генератор, запаслись дизельным топливом и дровами, установили большой отопительный котёл. В квартире им помогает согреваться зарядная станция: приходится подключать к ней индивидуальное газовое отопление, которое перестаёт работать при исчезновении электричества. В соседней многоэтажке жильцы приобрели большую военную палатку, прикатили бочки, где можно жечь дрова, раздобыли буржуйку; устраивают собственный пункт обогрева. А ещё, тру-ля-ля, пишут коллективный донос: почему это в доме 29/3 свет горит вдвое чаще, чем нашем? В моей многоэтажке всё тихо и вяло, никакого волнения не ощущается и в чате с таинственным названием «Наш В», где обсуждают, в основном, установку новых ворот во двор. Ещё жильцы пишут, по-моему, очень мило: «Света ушла» и «Света пришла», когда начинается или заканчивается блэкаут. «Свєта знов махнула шаллю, звалила нафіг». «Якась гульона, що хоче, то й робе. Мабуть краса в неї дивовижна, що її так люблять, чекають й усе пробачають». «Перефразую Сковороду: Свєту ми ловили, але не спіймали». Попавшая в лифт-западню соседка сидит в нём несколько часов до нового включения. «Свєта повернулася, але якась втомлена». Может быть, я слишком полагаюсь на то, что Вовины справки по инвалидности помогут уехать в Геную, и напрасно не готовлюсь к зимнему аду. Потерял хватку, на каждом этапе отстаю ровно на один ход. И компания может сказать веское слово; пока софтверу разрешено работать только из Вроцлава и Валенсии. Сделают ли для меня исключение, с учётом разделённой семьи? Плевок изгибается, завивается и, наконец, клюёт мою же куртку. Образы встраиваются в раскисшую, как снежная каша, интенсивность. Сегодня демонтировали памятник Пушкину, экскаватор сбил бюст с пьедестала. Одноименный проспект уже переименован, устраняются все культурные следы бывшей империи. Я не люблю Пушкина, но мне тоскливо – эта акция ещё и по поводу русского языка и русскоязычной культуры, их стараются обесточить и выдавить из социальной жизни. С удовольствием разговариваю по-украински, но русский у меня родной, и он мне нужен и дорог. Что за ужасный год: в самом конце его умер добрейший отец Александр, крестивший Вовушку и отпевавший Коленьку. Вечная ему память. Оля предположила по мешкам под глазами, что у него были больны почки. Полное выдыхание, атрофия стиля. Глубокое нежелание хоть что-нибудь рассказывать. Текст продолжает двигаться машинально, почти без моего участия. Опять чувствую себя полностью выжатым, в который раз уже за эту бесконечную войну.
Благословенна скорость, ибо её есть архимандритство подводное. Благословенны трясины, что делают грушу безумной. Благословенны запасные полотенца и многозначительные вилки. Петляет мысль, будто поводит бровями. Что ты сделаешь со страстью, когда время её закончится, как утилизируешь её, как опоишь жаждущих и объявишь вне закона страждущих? По спиральной лестнице поднимаются спектр и звук, нет сходства в этой парочке, но нет и расхождения. Даже сквозь стеклянную стену слышен стук в дверь. Соломинка во льду и поднимающаяся по гранёному стакану жидкость. Десяток измазанных помадой окурков, покоящихся под стеклом. К нашему возвращению настоятельно рекомендуем ославить порядок и повесить в каждой комнате по государю. Вежливо интересуюсь, кто из вас двоих спит с лампой. Покажем под лупой для сушки костей наши интимные черты. Я не могу послать телеграмму, потому что все комнаты гостиницы заперты. В одной из них шпион с кожаным черепом: лицо стянуто набок заповедной гримасой, отутюженной, но покрытой слоем грязи. Никакая взаимность не заменяет ему объятий гражданства. Скользко, и орех крутится по нижней части восьмёрки. Осколки летят во все стороны от слишком рыжей фотографии. Блестит зеркальная луна в том небе, куда ты её уронила. В полночь скороговоркой сходит в погреб, отворяет ветхие ставни, гудит. Павильон выдворяет китайскую занавеску. Мы держимся за неё длинными фалангами, пока премудрые разглашают цыплят. Если в предбаннике кто-нибудь раздавит шляпу, бежим к столам, между ляжек засовываем фанерную дужку. Обезличенная работа траурной команды: отчества зашвыривают на крыши сараев, мины сгребают ломами из подпола. Мы располагаемся между закрытых экранов. На каждый чих ответствуем голосованием. Протекающий темперамент – не тема для эмиграммы. Опять что-нибудь надо блюсти. Надоело макать моржей. О сколь пещерны байрактары, щадящие нитью своих цинговей. Ты вышла из почты навязчиво чистой. Снимай шарф, будем бриться. Здесь не свернёшь к паровому давлению. Всё существование состоит из откровенных синяков и непристойностей. Не просто ходим, а по расписанию: там, где не очень комфортно. Зачешем голову, наденем платье новое – и на улицу. Мы должны своими телами доказывать гипотезу о континуальности социальных разношений. Меньшее внимание обращаем на те гипсовые кирпичи, что уже вылеплены. Проектирование их по условиям игры нестабильно. Системный соблазн принуждает поддаться равновесию, выставить зубы на свалке интереса. Микс, желавший подняться в воздух, меняет решение. Формально не противореча модной идеологии, плюёт ей в ложечку. Может существовать и сам по себе, без социальной присоски; опознаётся как инвазивный метод внутри бархатной популяции. Восходит яванский хор, под перезвон винтовок мычит о переговорах. Ногти цокают по мраморной доске для игры в крестики-колики. Вышивашины лущат лимонные кости. Хоть камешком, хоть веком – от физических констант уклоняются не дольше кофе, пролитого по следам птичьих отступлений. Прощество принимает совместный душ; разница лишь в том, что надо учитывать пену. К вечеру выгибающиеся спинки возвращаются жирными с рыбной ловли. Перескакивая с ветки синей на красную, всё равно продолжаешь стоять на одной ноге. Зато нет необходимости подвергать сны экзекуции, плавному порошению с подогревом. Реальность защищает от мимолётных скачков напряжения, но, к сожалению, не от полного разоблачения радиоволн. Опять земля и, конечно же, другая. По ту сторону экрана витают в сумраке военные дамы. Только с нашего края ничего нет, никто не дерётся, никто не танцует. Деревья мертвы – золотые дуги, усеянные осколками стекла. Опасно, когда всё становится правдой. Науке необходимы туманность, молнии, осыпь звезд. Были (бы) мы молоды, как египетские бесы, играли при помутнениях в шарады на раздевалку. Вешали (бы) шорты сушиться на барных стульях, пока из карманов падали хоккейные медали с профилями императоров, охотников на гнутых ножках. Дымок лежит, приоткрывая загорелую полоску холмов. Человек с ботинком завидует нейтральной тени. Карандашные анфилады капитулируют перед кубом. Случайная книга хороша тем, что не предлагает выбора. Это авторская подпись или это мухи насрали? Пешеход, похожий на бутылочное горлышко, подрезает обе стороны, ожидая неизбежный торг. За пляжной раздевалкой лежит горсть фруктов, несомненно, имевших лучшее применение. Дирижабль «Азия» вылущен с гвоздями. То ли въездные ворота поднимают горизонт, то ли песчаный арлекин связывает друг с плугом фабричные шнурки. Без шести три матрос берётся за голову, и тыквенное семечко ныряет в концертную перчатку. Запоздалая лирика не озаряет пирс, но гаснет, словно керосинка на ветру. Мы наточили ножи, бросили в реку и отправились к магазину за мороженым: перевирать быстрыми ногами, затем отбрасывать шляпу за недостатком любовных улик. Радуги автомобилей пятнают проткнутые коттеджи. За воротами ждут шум дождя, сухие скамейки и всё остальное. Безымянная женщина долго, как на дежурстве, стоит у расписания поездов, прозревая мудрое, чужое и перечеркнутое. Ты произносишь «больше», увидев белое пламя. Окошко вмещает в себя поворот брови, расценку агавы, растущей сквозь облако. Окурок сигналит о деревянной коробке, то угасая, то разгоняясь. Твоей наготе не хватает цветовой симметрии, меня задевают кромеугольные фонари, штормящие в нотном журнале. Лица, пробитые кеглями для боулинга, стоят на тщательно вырезанных лапах, символы добросовестно стекают сквозь решётки. Таких разрывов мы не предусматривали, когда пускались в стилистически выверенную авантюру. Опять эти мысли о странных вещах, которые можно найти в кефире. Гостья выходит из лифта и замирает, закусывая губу – выглядит здесь неуместной. Всем скорей отдохнуть. Мытарь находит отраду в плетёном кресле, пока там не душат классическую азу. Плюноша уклоняется, но всё равно лучшее у него придётся отрезать. Не падёт ли на остриё от простого сомнения? Ждём-дождёмся включения брутальных капель. Чертополохом, глянцем, квадратами, ятями – никак не могу перейти на буквенное управление, все ночи кручу в воздухе гробус. Так бледно, что сегмент повторяется. Ищи потом всю джазовую партитуру. Телефон роняет кольца с синевой, и вода заполняет ночные канавы. До сих пор любим садомазохистов, которые не читали Фрейда. На узловых станциях, однако, предпочтительны мягкие и доброжелательные формы ненависти; аммониты всегда политкорректны.
ID:
1057478
ТИП: Поезія
СТИЛЬОВІ ЖАНРИ: Ліричний
ВИД ТВОРУ: Вірш
ТЕМАТИКА: Філософська лірика
дата надходження: 17.02.2026 01:07:53
© дата внесення змiн: 17.02.2026 01:07:53
автор: Станислав Бельский
Вкажіть причину вашої скарги
|
