(Декабрь 2022 – май 2023)
1
Не исключено, что эта фуга является случайной удачей редактора. Тогда, возможно, это ещё и позиция, столь же мало исследованная, как раствор. Инъекция осторожности в траншеях с горячими трубами. Солярий, чуть дальше – кафе, метро, полиция, согревающее туловища форсированное солнце. Пьяные полугорожане, неизвестно как проделавшие дырки в стенах и потолке. Послания на салфетках – работа контрразведчиков. Только сапожный клирик способен разыскать дорогу. Новый этап консервации – речь об официальной чахотке с глазами цвета большого озера. Из объектива выпархивает ощипанная совесть. Интересно познакомиться со спятившим человеком, называющим себя майором полиции; всем, кто сочувствует и бежит навстречу, то есть таксистам и первым встречным, он выдаёт по медяку. Бастующий фантазм упражняется в пресноязычии. Приусадебная территория осквернена изящными просьбами, а культурное рвение граничит с жестокостью. Механическая ночь распахивает окно, и диктатор с чайным ситечком в кармане просовывает внутрь ногу. Луна крутится, как волчок, стряхивая слюну; она обращает свет. Стелется сладкий дымок, прилипая к стёклам. Ночь собирает бродячие камни – те гниют, начинается брожение. Перемычки, перегородки, рёбра – это всё репетиция, что бережно посапывает, крепко зажав ладонями тазик. Ступеньки лестницы, ведущей на чердак, залиты водой. Рассказчик просыпается по сигналу кухонной сигнализации. Он почти уверен, что гудит домашний кот. Маузер с куриной костью вместо дула, отлёживаясь под кроватью, может лишь стрекотать, как телеграфный аппарат. Покачивается живот с огромными из-за ракурса епископскими руками. Рассказчик ищет что-нибудь беспримесное, к примеру, бутылку кьянти. Из уважения не стану называть имени, боюсь расплескать. Четверг загромождён рабочими монументами – из пробки, этакие бутылочные морды. Не топчут, а словно пытаются бычком достать на ощупь. Удивительно похожи на блэквуды особенной дисгармонией. Звуки взрывов неизвестной породы; подземка набита людьми под завязку. Перед глазами кинолента шорохов, каблуков, взглядов. Спичек – извечных врагов футбола, украшенных карнавальными перьями. К счастью, мы живы и пока не стали мумиями. У нас просто новые будни – куда более точные и сухие, выхолощенные ракетными атаками. Разнокалиберные банды рассаживаются там, где помято. Самые лояльные из гоблинов трещат от мороза и ярости. Офигевший от происходящего шофёринька спрашивает у профессора: может, хотя бы "спасибо" поставите? Аспиранты оного, до речі, богаты стихом и гудроном. Человеку-вечеринке становится некомфортно в костюме, и напиток "Антарктика" превращается в меховую лепешку. Кэролловские шляпники косят ядерную траву циклопических размеров (солонками, впрочем, тоже не брезгуют). Дождь проходит между каплями, но не отменяет случай. Линчёванная крольчиха одинока в раю, и ведёт себя там неприлично – дикий зверь, способный вести нас до конца. Вырезанные из кости барашки щиплют свиную Тень на еловом сукне. Из-за войны смеющийся демон смеётся иначе, ему необходимы печенье и молоко. Пустошь неистовствует. От неё зависит эффект перспективы – один из немногих точных выстрелов трезвого времени. Экологический либерализм, словно переоформление спинного мозга, действует в дремучих коридорах власти. Качественная журналистика мигрирует на луну. Небытие – футбольный матч с запутанной драматургией. Глодайте «Мёртвый куб», господа. На верхнем этаже пьесы гарантированы часы темноты – там всё кэшировано на лом. «Благослови входящего в дом, сохрани из него исходящего, даруй мир в нем поебывающему» – стёрлась палочка под буквой «р». На обоих берегах реки седые, как шаровая молния, влюблённые. Соперник целует в голову: как скомпоновать иной механизм, создать новое разветвление? Старик с половиной рта любит, самообнявшись, скользить по паркету двух «нет». Добавим шаткости – пусть повествование пляшет, как дом на берегу реки, пусть служит сарказму громоотводом. Хочется рассказывать о городских сумасшедших, дело только за сбором материала. Рано или поздно растению рядом со мной становится плохо, если только оно не застёгнутый на все пуговицы суккулент. Высокий и скрипучий, напоминает он ларец, где хранятся трубки для подслушивания и автомобильные чеки. Звучит как отличный план: вынужденно погулять по Турину – там хотя бы лужи замёрзли, но идёт ледяной дождь. Персонаж убеждает рассказчика отряхнуть *** с плаща во имя тётушки – то есть Люцифера, в сужающем смысле этого слова. Неотчётливый плеск, будто при отпевании кита. Дождь продолжает о чём-то говорить зрению, и вот, насквозь промокшие, мы подходим ко главной площади, где, нервно подёргиваясь, закругляется рождественская ярмарка. Рассыпные бабушки продают чудеса: резные корзинки, подносы, медали, булавки с короной. Продавец винограда шепчет: «Смотрите, гроздь, но для какого сада?». Персонаж успокаивает рассказчика, из чего мы делаем вывод, что тот нуждается в успокоении. Любая попытка заговорить, расцененная как нелояльность, приводит к выдаче волчьей ягоды. Вместо принципа непротиворечивости нам достаётся топорно раскрашенная кукла. О если бы что-то оставалось от предыдущих итераций, кроме шифровального ключа и жёсткого отбора. Допустимые в структурах смещения кажутся слишком краткими для того, чтобы содержать искажения. Иллюстрацией к тому, как заплетается логика, становится играющий в стоны городской пейзаж. Монохромная зимняя реальность захватывающе сексуальна. Хаос подробностей, каждая из которых – результат броска костей, куска бростей. Окорок чуть выглядывает из-под бархатного занавеса; в какой-то степени эта проблема решена интерьер-резонансом. Стиль делает нас неразличимыми, едва дневное время мутнеет. Навстречу идут две девушки, одна из них с чувством говорит другой: у них в Турине такие дебильные премии. Числовой кристалл содержит в себе трещину, нечувствительную к потерям. Повторит ли стрелец даты, списав целый год? Превратит ли ветви в паучьи сети? Продюсирование – размножение мужской плоти, педантизм не по совести. Обмен сообщениями в домовом чате. Сантехники предупредили, что больше не придут. Надо самим крутить вентили и спускать воздух. Я этого делать не буду, другое образование; страшно затопить соседей. Непонятно, зачем нам такие сантехники. Какой-то сюрреализм. Были раньше Иван и Анатолий, хорошие специалисты, и никогда такого хамства не случалось. А если сорвётся кран и хлынет вода – кто будет отвечать? Деньги, наверное, берут весело. Я вся в философских соплях. Хорошо, что больше их не увижу.
2
Я люблю понедельники, совсем не люблю взрывы. На ступенях лежат разобщённые чешуйки плоской фигуры и завитки чёрной пыли. История спускается по лестнице, пятясь, и главное «невозможно» ею пока не произнесено. Ждём, когда человек из прошлого начнёт нас втягивать друг в друга. На предновогодней онлайн-вечернице очаровательное, хотя и чуть постановочное видео из горячей точки фронта: коллега-программист отвлекается от стрельбы из пулемёта, улыбается и говорит, что передачи, собранные нашими волонтёрами, его подразделению очень помогают. Переписка жителей: отопления нет, маленькой дочке невозможно объяснить, почему её одевают дома, как на улицу. Уже начался бронхит. У нас опалення є, тормошіть сантехніка, більш вам ніхто не допоможе. Сантехник ничего не хочет, я сегодня так и не дозвонилась. Батарея стає холодною через 2 години! Стравлюю, знову таке. Ця развлєкуха в мене до 00:00 відбувається, щоб у сусідів знизу вночі тепло було. Може є якийсь вихід? Бо мовчки носити ті відра будь-кому набридне. У нас есть резервный фонд и вообще деньги на счету. Нестандартная сложилась ситуация, и никто к ней не готов. Стравливать самостоятельно воздух – это риск залить 9 этажей. Надо быть или специалистом, или камикадзе. Поэтому я предлагаю выплатить сантехникам какую-то сумму, чтоб они были не злые на нас, а заинтересованные. Слёзы льются не так: больше похоже на сорвавшуюся радугу. Слюна теряет почетное наименование, зад играет ключевую роль в сакральной астрономии. Слишком фрагментированы, чтобы допустить мысль об отключениях. Слизистая рисует магнитные усики, как червивое тесто в бильярде. Наступает рождественский коленкул, каждый день говорю себе об этом и удивляюсь. Персефона поселилась в деревне, срывает конфетки с ёлок, а в коридоре у ней коврики с индейцами. Подарила мне радио, чтобы я не забывал о её существовании. Уважаемые жильцы и гости первого парадного, будьте добры, курите хорошие сигареты, а то мне, как курящему, сильно воняет. Высокомерный индюк, начальник ОСББ, удалил из своего чата инвалида, который поинтересовался, как сквозь новые ворота смогут проезжать легковушки, доставляющие продовольствие и воду. Вовка температурит, Оля поит его часто, но по глотку, чтобы его опять не вырвало – поднимает из постели за шею и плечи, сил у ребёнка нет. За день съел по долькам апельсин и присланную Настей сладость: пастилу, свёрнутую улиткой. Скользит немыслимый сигнал навстречу бутонам цвета, навстречу разобранным облакам. Солнце вылёживается на спинах безлистых растений. Оно и совершило те преступления, за которые хотят нас наказать. Хлебная муть, воздушная плотная мука, где даже птицы не знают, откуда им взяться. Вражеские крейсера вышли в море, собираются нанести очередной ракетный удар. Каждый раз, когда это происходит, внутри у меня проворачивается страх – в мой город они целятся наверняка, я чувствую себя мишенью. Гризли засчитывается техническое поражение в здании Страшного суда. Бесконтрольная добыча означающих переходит в чесотку, затем в паралич. Поскрипывают мозгами слепые, вечно жующие свёколку султаны пропагандистского хаоса. Когда лопнет несколько маргариновых медалей, их научат пользоваться унитазами. «За что?» вражеской пропаганды достойно стригущей машинки Гомера и его же хохота. Вешайте друг друга, если вам заблагорассудится – на фонарях, на театральных лошадках, механических ногах и кремлёвских пашнях. Под сиденьем средь гальки сидит ворона. Кому приносит лёгкую возню и короткий отдых? Говорят, что тень ответного подарка упадёт по приговору суда. Все эти раздвижки, безусловно, высосаны из лона ног человека, приехавшего с семьёй к маяку – сейчас он лежит в оцепенении, не зная, что делается в мире, а по мраморным ступенькам бродят скорбящие не то его судьи, не то палачи. Слабенький, ещё покашливающий после болезни Вовка стоит возле загона с ослами и примеряет название: «Загона, загонка, гонка». Оля открывает сумку, где лежит пакет с морковью, и самый сообразительный из ослов сразу же подходит к ограде. Даёт мальчишке погладить себя по носу с белым пятном. Ортогональные изображения сцеживаются в свежие, недоопределённые пространства. Не испытываю особого восторга при виде залежей кубических искр. Видим грани – а что находится в центре? «Силы ПВО – единственные, кому официально разрешено сорить на путях Укрзалізниці». Доступ к кошмару вовсе не через шахедный рой, но через гирлянды в затемнённых окнах. Полезней воспринять это не как метафору, а как партитуру. Хотя бы с уголька блажного – оживит пейзаж и войдёт в арт-учебники вобоймызхначенияхсловарт. Век делается векочкой, то усиливаясь, то стушёвываясь. Фамуглхему бытия надо вдолбить, но не на виду – со сносно подобранной номенклатурой цветов. Новогодняя ненависть должна иметь ритуальный характер. Накануне слышно, как работают по дронам зенитные пулемёты. Солнечным утром, во время прогулки по набережной – «звуки русской классики», отвратительный грохот с другого берега. ПВО расстреливает летящие над рекой ракеты, тянутся тёмные мелкие облачка. На железнодорожном мосту ревёт от страха тепловоз. Трое полицейских показывают друг другу на быстро растущий пушистый грибок далёкого взрыва. Первый встречный прохожий, блестя крупнокалиберными золотыми зубами, рассказывает по телефону об иеромонахе и послушании. Некоторая польза от вашего сообщения есть: жильцы дома теперь знают, как выглядит флаг Руанды. Ежедневная забота, аморализм, лень, двуличие – все эти заповеди сейчас звучат зловеще. Что нового в новогоднюю ночь? Взрыв за взрывом неподалёку, дом трепещет. Хорошо, что скромный Вовкин просит себе у Деда Мороза всего лишь игрушечную бетономешалку; его кузина требует айфон последней модели. Медленно, с частыми остановками, мальчик едет на пони по песчаному манежу внутри огромного ангара. Сигара, бульонный кубик и почтальон разбиты последовательностью поверхностей, залегающей в общем основании, как шаткий мост.
3
Демон Кронекера создал, наконец, натуральный ряд: маленькие кривые числа становятся до странности округлыми. Не слишком ли мала квартира возле вокзала, рядом с сырой стеной – там никогда не бывает солнца? Близнецы всегда женятся на своих сёстрах, им трудно сделать над собой усилие. Милейшие часы срываются с хомута. Поскольку математический метод – это кантата, мы вынуждены, исполняя закон, подготовиться к моржественному выходу. По этому случаю разживёмся нулём, извлечём велосипед из шарнирного замка. Птыщ – отрываются набалдашники у наименее впечатлительных зрителей. Близость сама по себе создаёт замутнение из-за складывания рамок. Открытые люки – как декорации для идеального разгула. Как разъединить временные метки? Будто выломанный пальцем кусок картона, врезаемся в хлебный бунт, мертвецкую. C высоты, нет-нет, кто-нибудь прорычит в полночь. Эйлеровы ангелы поглощают лишь некоторые из внешних следов: надкушенных червей, кандалы, дождевую пастилу. Владеют шестью степенями свободы при подаче рулонного кружева. С морозом не вышло, но плешь фантазорро полна новых планов, таких же провальных. Вишнёвые черви успели потерять крылья и кусаются всё реже. Графолог по-прежнему занят поисками невидимого двойника. Распознаёт его по прожилкам и цепям, что просачиваются сквозь воду. Переименованный, обезличенный, бегает он по халатам, будто по высоким болотам, ни бельмеса не понимая. Ирония, как вырожденная матрёшка, пересекает иную иронию. Святой Содом поневоле становится благим попечителем. Шекспир, ягоды и щенки с орехами – линейка запасных велика, вопрос в том, насколько способны они себя штопать. Прочность архивной сети определяется интенсивностью рысканья; можно даже обойтись без внешних состояний. В картотеке оладий формула со множеством домиков: предмет, устроенный для стрельбы, верней, для стрельбы в детей. Любовь доступна как выведение общего множителя за скобки. Многочисленна она лишь вблизи человеческого жилья, где издаёт тревожный аромат, напоминающий запах метлахского петуха. Трясёт мешком с фуражками – с неё станется нарисовать витрувианских человечков поверх всех предметов. Популяции железниц обречены на вымирание в двух поколениях семьи. Стилистически жопой щёлкают, а мы чем хуже. Приходит Полина, долго сидит в комнате вместе со своим мужем. Говорит мне, что я сплю, что до следующего раза о приходе её забуду. Упоминает о скоростном свидании с Призраком в пустом конференц-зале. Игорь послал нашему бывшему знакомому, редактору из города Х, а теперь психованному коллаборанту по ту сторону линии огня, письмо перед Новым годом: "З прийдешніми святами, брате. Дуже дякую за надіслані координати аеродрому та військової частини. Перемога буде за нами. Слава Україні". В отладке фабулы нуждается сама жизнь, её эмоциональная сборка – вымысел внутри непрерывно меняющегося мифа. Бардовский поединок обходится без жертв. Пишем в графе «бульон»: оказался невозможен. Избран плутовской роман, граничащий с паранойей; божество является знаком пунктуации. В начале цикла на станции появляются разбойники, голышом бегают между её полюсами, то есть навозными люстрами. Теперь у них есть дубликаты ключей от Овертайма. Некоторые останавливаются, чтобы прочесть объявления на станционной двери. Проверим силу чтения: быть может, у кого-нибудь из них взорвутся глаза. X-22 попала в панельную многоэтажку на набережной, и несколько этажей сложились, как карточный домик. Обломки раздавили всмятку стоявшие у подъезда автомобили. За сутки спасатели вынули из-под руин почти сотню человек, взрослых и детей. Большая часть с серьёзными ранениями, тридцать человек разорваны или раздавлены насмерть. Обломки нижних этажей скрывают ещё десятки жертв, спасательные работы продолжаются. Мир обошла фотография чудом уцелевшей девушки, сидевшей в оставшейся целой части кухни на седьмом этаже. Окно, повисшее без стены в небе. Я никак не могу выйти из шока, полностью теряю почву под ногами. Не хочу смотреть на руины, ставшие общей могилой, не могу смотреть, обхожу десятой стороной. Чат: кто впускает алкашей в подъезд? Проводите их сразу к себе в квартиру. Вчера вызывала милицию, когда такое тело мне в пять утра в дверь позвонило. Комбинат общественного питания "Венский экспресс" взбешён: страх впервые сбрил синеву с лица, а Чехов долетел, куда не просили. Покушать принёс, и тут его нагло сбили с ног. Какой раздражающий эвфемизм – слово «нравится». Впадает ли в панику диагональный миф? В окне пивные стаканы стоят по порядку, превращая анекдот в самоцель. Текст впадает в сингулярность, из которой единственный выход – к следующей книге, к очередной ловушке тяготения. Мне будет не хватать безбашенного трикстера. Надеюсь, мы ещё услышим о нём – например, он полетит на Луну и плюнет оттуда понятно-кому на плешивую голову. Помимо трикстера полярного, у нас есть трое лёгких: ближний, промежуточный и дальний. Из них только дальний богат насекомыми. Дальний считается «мужским» (хотя он-то как раз более женственен), а ближний – «женским». При этом расстояние между дальним и ближним трикстером существенно меняется, в зависимости от перемены погоды. От опушки я спускаюсь вместе с северным солнцем в полуночный колхоз – или наоборот, добираюсь до дальнего трикстера за шесть часов, а до ближнего – за одиннадцать. Во всём парке ярко горят лишь вывеска туалета и киоск «Слава Украине» с кофе и пирожками. Какое гудение странное ночью. Думаешь – дроны летят, ан нет – это ветер. Жильцы тоже расспрашивают друг друга о звуках в чате. Ортопед устанавливает мои ноги на светящихся изнутри синих подушках, велит встать; я начинаю погружаться в пружинящую мягкость. Сияние медленно удаляется, остаётся лишь звук: удар плиты о хруст. Перед возвращением из школы Вова так крепко держит за руки своего товарища Маттео – не хочет с ним расставаться – что в конце концов царапает его до крови ногтями. Олю поражает доброта Маттео и его родителей, которые продолжают дружить с Вовой, хотя это так трудно. Философ-надсмотрщик высыпает перед буяном мелочь. Атлант январский: отсутствуют спина и фрагмент левой руки. На ободранной громаде из металла и воды – шедевре городской неухоженности – что-то написано тремя языками; ветер косится на неё переплётом. Взвинченность – и суицидная, и витальная одновременно – когда к твоему городу летят десятки ракет, а ты не собираешься спускаться в бомбоубежище. Наступаю на грабли не более двух раз: после первого считаю грабли загадочной конструкцией, с которой можно продолжать эксперименты. Люди стоят на железнодорожных путях, расстелив на них скомканные шарфы, газеты и бутерброды. Отличие купейного вагона от люкса: окна в мелких густых трещинах. Подвижная точка вовне; скорее, светящаяся линия. Порядок, исключающий геометрическое мастерство.
4
Под вторым подъездом какой-то странный мужчина. Слоняется туда-сюда, в парадное не заходит. Це Ви просто не зустрічали його ще – це нормально, він там живе і постійно так ходить. Он так страшно орал минут двадцать назад. В последнее время орёт очень страшно. Сейчас бродит по подъезду, как призрак. Загострення, ліки не п’є. Один после смерти матери, и в больницу ложиться не хочет. Скорая не заберёт без согласия родственников, если он не представляет прямой угрозы. Через хворобливе марення, що його хочуть назавжди закрити до інтернату, не хоче звертатися до свого психіатра, який би призначив безкоштовні ліки, соціального робітника тощо. Тому через загострення та відсутність ліків його стан погіршується. Чим це закінчиться для нього та сусідів, один Бог знає. Вопрос даже не в том, что он кричит на улице, а в том, что такой человек взаимодействует, например, с газом и огнём. Не дай бог что натворит; в опасности все жители дома. Только бескомпромиссное художественное поражение может сделать текст предметным. Предстоит удар на полной скорости о водораздел между главами. Два моих товарища с хорошим прогностическим даром говорят о том, что проигрыш становится неизбежным; приходится принять это со смирением. В комнате расположены инструменты монтажа и генерации, подробные инструкции для использования огня и ветра, элементы конструкций говоримых и слышимых вещей. Придирчивые показания чисел, чёрные бусинки, буратино цветов. На столе возвышается парус, переплетённый в красный сафьян. Свешиваются на цепях: стакан, блюдце, тарелка. Исчерпавший себя сюжет поджигают, и он празднично уходит ко дну. Одна из вокально-инструментальных групп исполняет заводские трели. Музыка булькает и переливается у вокзалов над головами. Лекари ветров обсуждают, почему её сингулярность частична. На прогулке не всегда смотрим вдоль земли; вымысел тоже отключаем по-разному. В природе возникают сами собой цены, года и тела. Выручаем гривну за макет Мефистофеля, две за фольклорный элемент для отпиливания червей. Медленно спускаемся с откоса там, где щейпер разостлал траву. Убеждаем ьюсебя, лдяи себя ьи себя: «Нет, он ведь во много раз слабее ьева в том случае, если просто встанет и сделает ьяв». Идём в поле, покрытое кое-где острым илом. Река – туманное облако, и на её бледной поверхности видим наших людей, не без старания грабящих собственные лодки. Слова приходят изо всех источников, часто совершенно случайных. Важно уловить резонанс и подключить в этот миг (по наитию) те либо иные трансформационные машины. Иначе речь не превратится во внутреннюю, останется случайным пухом на поверхности. Архитектурные объёмы должны меняться местами, но не расходиться послойно. «Удобно ли рассуждать о том, какой высоты достигнет кривая, когда её попирает какой-либо исторический знаменатель?» Ветер сдвигает фонограмму с пластинки на бумагу. Меня он всё чаще угнетает. Поэтому я предпочитаю использовать фильтры ещё до складывания рамок, каковое выявляет присутствие добавочного измерения. Выменивать месяцы прозаической прозы и закреплять её вблизи шапки, чтобы не предаваться копированию. Вспоминаю мокрую ночь на дороге, слоняющуюся по ухабам дачу и человека в одном тапке. Неловко зажёг он сначала Брокгауза, потом Эфрона – этот джентльменский набор сделал его разговорчивым. Фабула обязана, объяснял он, включать в себя хотя бы незаметное детективное расследование. Прыжок во времени, возвращающий нас к чтению той же книги. «Сильна связь между двоицами, содержащими рычащие». А кто не фрик, извините, кому его пузырь приходится по душе? Треск вёсел по камню – или это игральные кости стуковались? После ритуальных праздников зубы жрецов остаются в лодке. Сколько существует ортогональных Андреев? Один из них поэт, другой программист, третий – муж и отец, четвёртый – друг и любовник, вместе они образуют матрицу вращения. Есть ещё пятый, Андрей Любопытный – тот ещё джокер, любитель попутешествовать и узнать что-нибудь новое. Шестой – Андрей Обжора – активизируется ближе к вечеру, рыщет по квартире в поисках мучного и сладкого. Остальные слабы, незаметны, всё время выпадают из зеркала. Хватаешь статью по смежной тематике, с восторгом читаешь; какой сложный, какой интересный подход. Потом, разбирая её по частям, находишь элементарную ошибку, из-за которой метод старшего коллеги не работает. Что-то в этом духе и с книгой: надо взять паузу, дать замыслу настояться. Может быть, не захочется за него браться: долго возиться с подготовкой, слишком вычурным будет результат, да и делал ты уже нечто похожее. Иллюзион помогает сохранять сдержанность перед ставшим невыносимым образом войны. Чем позже приходишь, тем дольше раскачиваются, как дивные растения, продавцы. Рынок у подножья горы – то же, что базар в предгрозовом хаосе. Луну, в виде исключения, изготовят в городе Лечче. У меня своя история с «Улиссом»: тащил оба тома в рюкзаке на Говерлу, читал их на вершине, глядя на бушующие вокруг зелёные волны Карпат. А у тебя своя: когда покидала Донецк в 2014-м, захватила с собой в спешке только Джойса и листала его, видя и не видя, всю дорогу. Проносит в свой вертеп пара тварей якорь, съеденный в крови – через ров, что окружён стеной, из четырех слоёв сложенной. Равновесие, собирание наново с непредсказуемым результатом. Трефовый поход границы и формы. Письмо, необходимое лишь для того, чтобы выкормить огонь. Игорь, после выхода моей итальянской книги: я тебе завидую. Я себе сам сейчас завидую. Вот, я тебе завидую, потому что ты сам себе завидуешь. Так рекурсивно мне ещё никто не завидовал. Звуковая петля присутствует в форме нечистой совести; дальше только звезда смерти да грызущие атомный ужас эсминцы. Девушка, а что у вас в пакете, там кто-то живёт? Ух, там волчий череп. В паузе застряла паутинка нерешительности. Ни ушей, ни хвоста – бродячий симфонический оркестр. Оля злится из-за итальянской медицинской системы: пришлось ждать три месяца, чтобы поехать в соседний город на гинекологический осмотр (в своём пришлось бы ждать полгода), а когда приехала, оказалось, что анализы сдать нельзя – Оля не заполнила заранее какую-то из бумажек, а тут же на месте этот вопрос решить невозможно. Итак, придётся ждать ещё три месяца – вот где оценишь преимущества традиционной для нас, а теперь полуразрушенной системы Семашко, где всё нужное делается сразу. «Ну какого, иносказательно говоря, хера я туда ездила?» Вовка побывал у стоматолога, вёл себя нервно, Оле приходилось его держать, чтобы он не вырвался во время работы дантиста над его зубом. Хотя условия договора соблюдены мальчуганом не были, всё равно пришлось купить игрушечный грузовичок, чтобы к нему вернулось хорошее настроение. Продавец, уже хорошо знакомый, сказал Вове по-русски «спасибо».
5
Оля приобрела хорошую жменю морских гадов. Вкусные, но невозможно отделить панцирь, ни в сыром, ни в варёном виде – приходится их мясо сложным образом из панциря выкусывать. Вовка с таким трудным заданием не справляется. Зато в холодильнике обнаружены куцые хвостики от двух здоровенных кусков колбасы. Оля говорит: ест всё, что не приколочено – возраст такой, растёт очень быстро. Во дворе сантехник попросил помочь ему, и я долго крутил металлический трос, которым тот расчищал недра, склонившись внутрь канализационного люка. Ругал постановление, по которому бронь в коммунальных хозяйствах сократилась наполовину. Начальники оставили её себе, а большую часть работников отправили на фронт. Немногие оставшиеся на службе с резко возросшим количеством работы не справляются. Воздух в городе расчистился из-за того, что остановилось большинство предприятий. Яблоко, прозванное за свою неудачливость Вторым, участвует в пантомиме о неевклидовых геометриях. Рассказчик сплёвывает черенок: слушай, библиотека нанесена на копыта. Придётся стрелять в тех, кто сидит на трибунах. Анекдоты приелись, как луковицы, и солдаты нашли-таки яблоки, но теперь уже не поющие. Одни только библиотекари связаны нитями крови. Принятый в штыки, рассказчик с неодобрением смотрит на фанерные щиты, из-за которых раздаётся голос. Болезнь – это эволюционный забег в обратном направлении, лучезарная перемотка киноплёнки. Из окон льётся бликование, с балконов мелкое хулиганство – где лучше интегрируют Тень? Вынырнул из сна с готовым хайку в голове, но тут же был захлёстнут опять, старался пронести хайку сквозь новую дрёму, не выронив, сначала полностью, потом хотя бы две первые строчки – в конце концов проснулся, и, конечно, даже без лёгкого намёка на то, о чём это хайку было. Застрял в раздумьях: с одной стороны, хочется видеть Вову не только на экране телефона, с другой – нельзя потерять работу, а стабильный стационарный интернет для неё обязательное условие. Оля страдает из-за того, что генуэзский провайдер даёт ей интернет чудовищного качества: почти невозможно удалённо учиться. Хочется прозаические строчки разбить, надломить им колени, разбросать, как экспрессионистские мазки, по холсту. Мы с Полиной прошли сквозь метелящую набережную к патриотического вида киоску с кофе и очередями наливок. Полина сказала, что заезжала в мой район осенью поиграть в настольный теннис, но ко мне домой не заходила. Мимо плыла стая уток, потом лебедей; какая-то сумасшедшая ходила голыми ногами по колено в ледяной воде. У меня мама точно такая – сказала Полина – залезает круглый год в реку, хотя в бедре у ней титановый стержень. На ближней стороне канала выгрузили трактор; трактористы – молодой, старый и мальчик – сноровисто вращали рукояти. Знакомая местность, у меня как будто прабабушки здесь жили перед смертью. Когда ехала сюда, читала Кастанеду – и видела: всё, о чём говорит писатель, происходит рядом со мной в вагоне. Прочесть о слиянии с темнотой, и через полчаса упасть в тёмном парке, как тебе? Я закрыл глаза и неожиданно сам упал – в короткий, но глубокий сон. Беседовать с Полиной нелегко: она будет молчать, пока я не в состоянии слушать. Лёгкая форма сумасшествия – единственный способ дать ей знать о своём существовании. Висит огромный бурьян, не высох и не сгнил, так может – в клочки – сгореть лишь мертвое дерево; остались одни корни. Телесная хрупкость, отсутствуют многие части тела. От кашевара я слышал, как худая девка давала имена чертам больного – носам и пяткам. В рюкзаке книжка прозы, на смартфоне поэтическая антология – одна работает, как смысловая свёртка, другая – как рекуррентный метод вычисления. Не давать голосам ответ в форме интерпретаций, не использовать куцые философские клише против собственной фантазии. Самописец лежит рядом со склепом, и это вовсе не смешно. Схема деформування системи «основа – споруда»: абсолютне осідання. Плюралістичний стрім виявився безм’ясним, негабаритним. Реторта із кавелем самоочищається, нестиме земні питання сьогодні. Дякувати всім, хто хрестить, хоч врючився співаючим сурдоперекладом. Сборщик мебели пытался украсть из мавзолея тело Ленина – эх, украл бы лучше живого недоумка вместо дохлого. Огрел бы по голове неожиданным миром, с твёрдым знаком. Вовку теперь на мякине не проведёшь, если надо ехать к любому врачу (в этот раз к генетику), сразу требует поход в игрушечный магазин. Сдачу анализов перенёс стойко, не вырывался и не орал. Сидели в госпитале Гаслини целый день, там же и пообедали. Вернее, Оля всё съела, а мальчик только немного курятины. С линковкой проблемы: попробуем старую версию пакета, вывернем её в тотальность. Может быть, этот пакет исключили для туристов. Раз мастера у себя удалили метод, нельзя ли нам тогда его к себе забрать, ведь он тривиальный? Лучшая стратегия – сразу распознать максимальное количество проблем во всех сборках, чтобы поменьше переписываться. Удаляем ненужные хедеры; это довольно типичная вещь, когда хедер переехал на другой адрес. Экс пнул ведро и, пробежав по занавеске, присоединился к истекающему слизью хору видимых. Речи мёртвого попугая. Насмешливый демон нашёптывает, что для победы нам нужны самолёты и дальние ракеты – но танки, которые неизвестно когда ещё прибудут, помочь делу не смогут. Год спустя мы вернулись в исходную точку, хоть и лучше вооружёнными, но зато с более серьёзно подготовленным противниками. Они нащупали выигрышную тактику: заваливать поля человеческим мясом. Не волнуют собственные потери, мобилизация работает бесперебойно. А если мы потеряем миллион солдат убитыми, ранеными – сможем ли продолжать воевать? Лишь тени термитов, крадущиеся по земле, не погибнут; требуем: отдайте мёртвых. После торжественного обряда вторжений власти заметили дьявольское цветение, и леса безумия были убраны в скирды чучел. Космы чертополоха, его копьё; мир в клещах. Ожерелья серой пыли, чистка командных постов, недосчитанные черепки земли. Самовозгорание толп. Подражательная взаимность; объединение мстителей в будничном самосожжении. Будущее перемирие как болезненное испытание. Не будет транкейтов, но поменяются триангуляции – просто перетянем их руками. Говорить о перекосах не хочется, предпочтительней изображать апостолов нормальности. Подводный камень существует в трёх вариантах, и чудо, если они совпадают.
6
Международный день пасмурности. Первый пунктир – обстрелять стартовавших спортсменов и одиночных пловцов в Средиземном море, с глубины 200-300 метров. Второй – разместить гражданское население на дальних аэродромах, не считаясь с потерями и нуждами; вывернуть его мехом внутрь и наружу. В чугунной кастрюле чувствуется рука мастера. Вот интересно, на петлях или просто дверные ручки похожи на деревянные? Грузинка до крови закусывала губы, глядя на коробку со свечами. Иногда приносила термос с горячим бульоном, и тогда мы ложились на диван и смотрели на булькающие куски мяса. Помните, как отчаянно пищала пожарная сигналка в комнате, когда не было света? Так вот, она подумала, решила, что нам мало, и теперь пищит непрерывно – похоже на звук сякухати. Комната пока непригодна для использования без электричества. То відлякувач для кажанів, мабуть. Комендант сказав: «кличте архонта», зараз шукають архонтів телефон. Медсёстры – шумные, весёлые тётки примерно моего возраста. Одна заполнила карточку, другая взяла кровь на резус-фактор, третья угостила печеньем и чаем – быстро, как на конвейере. Во время донации у одного из сотрудников упало давление, он был в полуобморочном состоянии. Младшая из медсестёр встала на стул и обмахивала его фольгой, потом попросила его поднять ноги, сделать «берёзку», чтобы давление выросло. У меня больно ковырялась в вене иглой, вена даже лопнула. Я полчаса лежал, сжимая и разжимая резиновый мячик, чтобы ускорить отток крови. Опять по городу шумные взрывы; в такие дни хорошо ощущаешь, как сильна усталость от всего этого. Геную ударили заморозки. Вовка перемёрз, кашляет и не ходит в школу. Вера Михайловна скупится зимой включать отопление – дорого – экономит на здоровье, своём и родственников. И смешно, и грустно вспоминать: год назад сидел в школьном подвале под чучелом оленя, с трепетом читал книгу Симика, писал об этом хайку – и в тот же день переводчики передали самому Симику, дескать есть такой украинский поэт, сидящий теперь в бомбоубежище с его книгой. Как жаль, что уже ушёл важный для меня мастер, случайно узнавший о моём существовании. Основная техническая проблема текущих репрезентаций – неопределённое количество конечностей у персонажей. Игорю: с тебя сад камней в Аптекарской балке и три ведра сакэ. Надо где-то будет принимать всех этих чуваков из Японии. Вместо камней, ладно, можно положить обломки дронов. Искры летят в небо, изображая настоящий пожар. В ночи я слышу, прежде чем зажечь фонарь, стук шаров и лебедей. Зачем так далеко? Потянуть за рояль, заставить сыграть что-нибудь – но стройное тело молчит. Стая пропадает за линией низкого свинцово-серого дыма. Призраки ходят по цветным мостовым, легко скользят по стеклянному берегу. Бельё с них отскакивает, как прилипшая к шкуре лягушка. Отменено то состояние, которое способный сдвинуться с места человек именует «счастьем». Что случится, если лодка пройдет под волнами – на длинной нити стыда? Сопротивляясь наплыву беременных поэтесс, подарки становятся безвредными. В общежитиях из бактерий и дрожжей полезные бактерии уничтожают смертоносные. Фантазийная любовь с потомством в виде прозаических книг. Картины, сделанные на стёклах малограмотными, но рослыми работниками, достраивающими черепах. На фото город Х – с чего ты взял? У тебя на лице написано. На лице написано: Париж. Глаз кондуктора со вращающимися и тающими человечками. Сын возвращается с урока верховой езды в собственноручно сделанной из цветной бумаги карнавальной маске. Насмотревшись на то, как подковывают коней, ведёт свою маму «удобной дорогой», то есть через супермаркет. На витрине из тюбиков с рыбьим паштетом сложен кораблик, и Вове он крайне необходим. Сходятся с Олей на покупке одного тюбика – но как долго приходится стоять в очереди, как много покупают другие посетители. На электричку, конечно же, опаздывают. До прибытия следующей успевают пройтись на соседний холм: возле вершины его расположены храм, почтовое отделение и метеостанция. Ползучие преемники спешат договориться с дьяволом. Им бы перейти на сторону революции, однако никакой революции нет. Мёрзнут в углу комнаты, где стоит корзина с мертворождёнными мышами. Метеоролог, исчерпав запас ругательств, бежит за купленными в магазине спичками. Устроитель побоища, спрятавшись за высокой мачтой, пишет письмо возлюбленной. Хвост, пожалуй, к нему вернётся. Кватернионы невесомых в разнузданном танце атакуют соседей. Игнорируют особенности местного рельефа, представляющего собой минное поле. Есть ли у мудрых джавелинов ноги, чалмы и окладистые бороды? На полу ванной тряпка: бывшая Вовкина майка, такая маленькая. Нет, игрушечный магазин, хочешь пойти! Надо подождать до марта, я тебе говорила. Сейчас февраль, хочешь подождать до февраля. Ты хочешь ждать до следующего года? Поверь, малыш, прождать десять дней гораздо легче, чем целый год. Разогревшийся Вовкин после прогулки желает в холодной квартире снять с себя свитер и футболку. Вера Михайловна в ответ угрожает накормить его пельменями; на Вовку это действует. Когда молодому человеку не хочется, к примеру, мыться, он сообщает «Вова очень злой», не переставая при этом хохотать. Военные сплетни текущей недели. Враг собирает вокруг страны авиацию, сотни самолётов – могут возобновиться бомбёжки. Хотят, якобы, посылать перед авианалётами аэростаты и другие отвлекающие цели, чтобы предварительно истощить на них ПВО. Является ли война вопросом? В прозе, по сравнению с поэзией, снижен уровень натяжения внутри отдельной фразы, это само по себе даёт ощущение свободы. В рамках осторожного плана доминантой стала бы текстура времён, в рамках авантюрного – фабула. Откажемся от гонораров и вместо этого пригласим режиссёра на обед в пекарню. К торжественному открытию построим белокурого диктора. По данным судебного процесса рассудим: не во имя ли архитектуры плюёт вся организация, вывернутая наизнанку, на мировой уют? Хотим того или нет, мы являемся пленниками ритма. Правы ли мы, сопротивляясь ему? Используются камерные слова и конструкции, разламываются веерные грозы. Это приводит к опасной беспечности. Человеческие объекты намеренно размываются. Парадокс Суини Тодда, цирюльника: он перережет горло каждому жителю города, который не сделает этого с собой сам, но не совершит этого ни над одним самоубийцей. Бертран Рассел, пожалуй, доказал бы, что Суини является зарезанным собой и собой зарезанным одновременно. Меня всю ночь преследовали бомжи, автоматы с водой, иконы. Пёс-песок, голубь и мышь – вместе гуляют по ночам, одна душа в трех телах. Все учатся играть на моём безымянном пальце. А на сладкое высмотрят кое-что из содержимого перемётных кис – тех, что брошены в общий доступ.
ID:
1057228
ТИП: Поезія
СТИЛЬОВІ ЖАНРИ: Ліричний
ВИД ТВОРУ: Вірш
ТЕМАТИКА: Філософська лірика
дата надходження: 12.02.2026 16:51:14
© дата внесення змiн: 12.02.2026 16:52:33
автор: Станислав Бельский
Вкажіть причину вашої скарги
|
