(Осень 2022 года)
Разгадываю до сих пор трёхходовку сна: где же здесь бог, что должен проявиться? Амплитуда увеличивается, болезнь обостряется и переходит в свою противоположность. Для выживания будем размышлять о наиболее важных, то есть маловероятных гипотезах. Ожидать электричку на едва освещённой платформе, как чуть пьяные рублёвские ангелы. Вспышка шестигральных молний изначально ярка: реальность не склеена из подтверждений. Дорогу произвольному господину! Твою же мать, говорит Игорь, прислушиваясь к мерзкому жужжанию – опять дрон-самоубийца, летит на запад. К любой из цифр на открывающихся и закрывающихся дверях прилагается плевок в затылок. Медленный слой аннигилирующей сложности, быстрый – прокусывающих затылки шутовских зонтов. Всплески скамеечности превосходят самые нахальные притязания автора. Приготовьте наручники, затем велосипедные стрелы. Гелиевый шар – демон попутного веса – поклёвывает мусорную корзинку. Ах ты *** возглашаем в двушный возблух. Отблеск пожара на пояснице, шорох сухих листьев. Воротник пиджака белее снега. Садимся у дерева на примятую траву; клубы дыма поднимаются из носа. Как гол был сокол, как надеялся на хроматическую гамму, но не та вышла просодия – хоть предохранители выкручивай, хоть сахарные головы. Сладок язык витаминного юноши, горек оскал парономазии. Самые настойчивые из верёвок отпечатаны в волосатом русле – избегают отметин, хоть и жертвуют дисконтными облаками. Легче не становится, и котлеткой пахнут клейкие периоды. Гроздья лакированных пузырей оседают на тонких губах. Вырванные из привычных форм паспорта, монеты и надписи зарастают по рубцу. Шипучие руки, лживые экскременты. Вы наощупь неотличимы, можете успешно притворяться друг другом, сообщает Игорь, зажмурив глаза – мы как раз пожимаем ладони. Маленький телесный шалаш, защищающий от левантийцев. Как можно меньше серёжек в ушах; не принадлежат уже нам – ни серёжки, ни ушные раковины, ни растущие из них полосы. Истории они тоже не принадлежат; простите, но лучше уйти на цыпочках, ваше предприятие обанкротилось. На первой трамвайной линии время напоминает согнутую до упора пружину. Циферблат покрыт оранжевым париком с рыбьими косточками. Едем на свадьбу членистоногих, размахивая сверкающими лезвиями. Галлюцинации с единорогами, цепляющими рогами низко висящие провода. Лишь нам троим судить об этом. А кто подсказывает, что периферия всегда выразительней центра? Кто перебрасывает из руки в руку горящие картошки? Уголёк хочу, во тьме светящийся. Вижу радости, а чую жилплощади. Задача была: рассечь посылку посередине – а ты положила в карман, отдала на учёт проксихимисту. Гладь её медленно, сырыми словами, раздирая приличные отчества. Даже опуская пределы грубости, ты хранишь утёс за пазухой. Все мы сейчас не в самой удачной психической трамблии. Хватит ли духу вребрить игнор почётному шубкинисту? Боги шатаются, некрологи уходят в глухарский венчур. Сосредоточимся на жареных цыплятах, на порнографии длинных косточек – не вечер у нас, но глистинный иллюзион. Подождите: падающие птицы, замершие тени. Замерзающие от страсти менеджеры на салазаровых салазках. Не говоря о птеродактилях под каменными зубцами. Делать вид, что можешь больше, чем бирюзовая коммерца, и распечатывать новую пачку такелажной бумаги. Сапоги оставляют чёткие следы на гравии – там, где белый конюх не валялся. Всегда ворую у тех, кого люблю – то скрипучий голос, то умение падать плашмя, всей длиной. Якщо вже не бити по пиці віршами. Ноги у тебя всё равно пририсованы – но какого чёрта отдавать печенье мошкаре? С паутинным колдовством ты застряла; фанаты вырезали из фанеры целую волость. На чётных полочках догоняется черепаха; у Игоря идиосинкразия именно к чётным числам. Он поплёвывает на пальцы и погружает мощную шестерню. Хромота на всю жизнь, а остальное посмотрим – у лисички на хвосте, как у волчика на кусте. Не идёт эвристика в блюдо с омарами, но клюёт патристику с портсигарами. Нас ведёт живоплот, но зачем он блюёт? Получается, несмотря на расползающиеся по носу чернила, изобразить не то высшее потчество, не то богемную барахолку. Главное не свистеть соляным столпом, когда карманы набиты снегирями. Покашливаешь в нос: Андрей за спасибо пень расшибает, Игорь наматывает на удочку полярные сияния. Ты в красном платье, но и твой вечер окончится, как пустая страница. Раструб не функционирует; о дохлые клячи понедельника. Философия соседствует с отдыхающими утками, а не с гармонессами патронии. Дорога ныряет под автомобильную гору – в слепом ожидании, не моргая. Пересекает столбы, колодцы, годы и рубежи, то разматывая лоскуты, то свивая. А если исхитриться превратить работу в цельный, долговечный клубок? Ландшафт гибнет, оркестр играет на темени красавца. Смастерил бы, побратим, нам дармоедов-лошадей: так будет спокойней. Перебираем смоляные колечки, что выбиты на лбу канатоходцев, как сусальные доски. Одним штрихом одевается шоколадное подземелье. Не забывайте выключать работающие грядки. Могли бы дать друг другу так много, если бы не завышенная цена телесности. Беседы прилипают краями к высоким спинкам стульев. Почта лишь способствует заброшенности. Мерцает во время блэкаута, как длинная шпала. Ни один эпизод не шелохнётся под рассыпчатым дождиком. Ты снимаешь первую из шляп и холодными руками надеваешь колготы. Думаю, мы попали в кино, где кормят обещаниями. Жаль, что оно такое короткое: как лавочка свадебных матрасов, где можно соблазнить буфетом и колбасника, и седого полицмейстера. Ищут политические чувства, а находят мятую материю и бусы. Обедают, запрокинув утиные ножки; кажется, тебе нечего и пожелать. Выпиваешь в баре у аванпоста односолодовый портвейн с кружкой льда. Сколько же тебе лет? Пожимаешь перемазанными сажей плечами. Шевелюра слишком ясно указывает на космополитизм. Эйфелева шабашня, к примеру, не пришлась тебе по вкусу.
Верёвка для поднятия груза в зазубренную траву. Бугристая лейка поливает проросшие буквенные щупальца. Заметен ли провал посередине, перед босыми ступнями? Движемся без ниток, будто петух на двуцветном мячике, внутри пузырящейся кухни с четой бесцветных тарелок. Наш иллюзион укрыт за мощными стенами ото всех бед, кроме (не)возможной внезапной смерти. Более всего доступны к прочтению вертикальные зубы и ручки рюмок. Всплывающая строка говорит о том, что и она невозможна. Слишком высока цена, слишком близко иные строки. Какой из видов конформизма тебя устроит? Тот ли, что исходит от светофорного глаза? Перевёрнутые яблочные конурки, гаражные кооперативы для доения бус. Косцы, клацающие мёртвыми пальцами. Ободок случайного самоубийства. Пусть лучше кричат камни-неразлучники, а не сияющие боги. Шестерёнки заносят сор. Лучше сразу от них избавиться, повернувшись спиной к ветру, передвигаясь закрывающими скобками навыворот. Укачивает даже половинки глобусов, что уж говорить о забитых в воду гвоздях. О чьих-то выцветших до табачной крошки демонах, колеблющихся – то ли в супермаркет пойти, то ли раскрыть книгу. В городе строят уникальные сооружения, поскольку при строительстве, вы знаете, возникает экологический эффект. Государство, потеряв надежду организовать потребителей, разрушает прекрасный нарост из мусора и стравливает моря. Обнаружилось, что Фортунато психически нездоров. Осеннее обострение: бегает по квартире, нервничает, злобится. Много всего наобещал Вере Михайловне, но выполнять не собирается. Младенец лежит на мягком полотенце и посматривает по сторонам нежно-голубыми глазками – уже через несколько месяцев они потемнеют, станут непроглядно-тёмными. Пока он был в утробе, мы называли его Колькой-Мишкой, откладывая выбор имени, но после рождения наш первенец стал просто Коленькой; это имя ему очень идёт. Ничто ещё не предвещает предстоящего нам кошмара. Маленький, 2650 граммов. Брюнет с реденькими мягкими прядками. После кесарева первым делом его положили мне на грудь, он потихоньку лизал её. На четвёртые сутки мальчик внезапно посерел и стал задыхаться – сердце перестало справляться. Врачи срочно отправили в реанимацию. Поначалу состояние было совсем тяжёлым, потом стало выравниваться. Каждое известие даёт надежду: вентиляцию лёгких уменьшили с 50 до 20 процентов; анализ стал чуть менее инфекционным. Говорю: я целостен – и рассыпаюсь. Говорю: нет во мне ничего целого или общего – и тут же догадываюсь, как сконструировать добавочную связность. Траурные, торжественные нити, перемещение впалых существ. Угол наклона не соответствует отрешённости ботинок. Какой муторный день. Как понять это ввинчивание в пустоту, эту напряжённость, что не закрывается изнутри? Перед праздником раскачивается маховик ожидания. Даже молчание на другой стороне кажется обещанием липкой и смертоносной катастрофы. Всё уже произошло, теперь – срываемые с веток насупленные яблоки, остановка в пути после секса, колеблющиеся стебли. Барьер с фиолетовым солнцем, под ним – какое именно «я»? Момент полной беспомощности. Мальчишка, дорвавшийся до циркулирующего телефона. Не позволено даже приподнять руку. Монотонный шёпот в коридоре, самолюбование. Пусть хоть немного отступит в сторону чёткий сигнал. Недоверие к мелу и соли, к выпускной чаше, полной облаков. У сов идёт калибровка, обмахиваются туманными отчётами. Выдерживается ущелье – как глухой на оба слома паровоз. Недооценка портретиста: хоть один параметр должен зашкаливать. Чёрное солнце восходит на грядке, труба выдувает огромную печень. На одной стороне – окошечко чайной. Горничная, согнувшаяся под нарисованным термосом. Коля улучшился, провели кормление материнским молоком вместо внутривенного. После этого вдруг резкое падение до предыдущего уровня. Каждые два дня диагноз меняется. Ставили сепсис, но бактериальной инфекции не нашли, посевы не дали результатов. Когда вытягивали ребёнка с того света второй раз, поняли, что главная проблема – с плохо работающим сердцем. Из-за слабой сократимости возникают проблемы у других органов. Почки не справляются. (В конце концов сумели снять отёчность). На УЗИ проблема с сердцем похожа и на фиброэластоз, и на некомпактный миокард, и на вирусный миокардит. Сердечная мышца стала наращивать в качестве компенсации мышечную ткань – в итоге сокращается просвет, а это тоже плохо. Теперь стенка всё более утолщается, сокращается просвет. Гормоны отменили, в этой ситуации они бесполезны. Профессор Баянский с садистским удовольствием пугает Олю близкой смертью ребёнка. У человека талант ко стращанию. Один из его помощников разводит руками, другой говорит – может умереть, а может перерасти всё это и полностью выздороветь. Оля много истерит, я боюсь отпускать её в реанимацию одну. То обнадёживается, то впадает в отчаяние. Сегодня била себя по голове – её не отпускала мысль, что Коля умрёт, и она ненавидела себя за это. Я ору на неё, обзываю дурой – мало ли кому какая мысль придёт. Пока это помогает. Мама подмывала себе после туалета попку сначала над стирающимися пелёнками, а потом на кухне; Оля была в тихом гневе. Олю зашили после кесарева неверно: полоса смещена примерно на сантиметр. Где-то кожа топорщится, где-то слишком натянута. Коле опять стало лучше, и его перевели из реанимации в патологию. Ведёт себя спокойно, внимательно разглядывает всё вокруг. Его лечащий врач Иван Павлович говорит размеренно, сложным научным языком. Считает, что Коле повезло, что кто-то свыше за него заступился. Поражены кора головного мозга, печень, поджелудочная – но тяжёлых патологий нет. Сократимость сердца улучшилась, а вот структура сердечной мышцы стала хуже. Ребёнок бронзоватый, кортизол у него низкий. Срыгивает пищу, либо она створаживается в желудке. Врачи в патологии подозревают дисфункцию надпочечников, однако анализы эту гипотезу опровергают. Оля устраивает им разнос, видя, что ребёнку становится всё хуже, а они выжидают. Делают, наконец, рентген, и обнаруживают стеноз – там, где желудок переходит в двенадцатиперстную кишку. Приходится оперировать; в первый день после хирургии Коленька уже ест нормально, во второй – с жадностью, но почему-то дёргается. У меня из-за волнений опять обострился гастрит, не могу переваривать мамину пищу. Хочется понять, где речь становится литературой, и задержаться на этом пределе. Есть в каждой глухие пятна, но и свои ускорения – быть может, сосуществуя, они научатся друг друга поддерживать и компенсировать. На праздник Независимости я гулял по соседнему острову; уже могу себе позволить долгие прогулки с тростью, если вовремя делаю перерывы в движении. Одна воздушная тревога следовала за другой. Обещали страшные бомбардировки, однако они не состоялись. На пляжах было много народу, но всё-таки меньше, чем в обычный год. Когда возвращался, увидел под мостом в поросшем камышом болотце цаплю, – она охотилась на лягушек, – на мосту – шагавшего в центр города огромного индейца в современном костюме и с заплетёнными в косы длинными волосами, а на другом берегу – молодого человека и девушку с фотографической аппаратурой, снимавших наперебой в закатных лучах отреставрированный советский автомобиль «Жигули». Вместе с запасной пуговицей в кармане лежит жёлудь. Оля увидела на мусорке выброшенный кем-то том из энциклопедии искусств, посвящённый Возрождению и маньеризму, прекрасно иллюстрированный. Долго стояла, листала – наконец решилась и утащила его домой. Вовка показывал ей, где в домах калинизация. Дома, изучая картинки в детской книжке, говорил о скворце: «это сдворец», о ласточках: «это бианки». Настал его черёд играть с телефоном; выслал в охранную службу статистическую сводку по ковиду. Снова стал убегать от Оли, один раз укатил было на самокате, но перехватили сидевшие в кафе учительницы-маэстры. В другой раз, пока мама искала его у автомехаников, забежал в бар и съел у посетителей всю картошку фри. По Генуе свищет пронизывающий ветер, мальчишка кутается в тёплую куртку и натягивает до самых глаз капюшон, а Оля зябнет в лёгком шерстяном пальто. Поднимаясь по ступенькам в школу, Вовкин встречает маму своей одноклассницы. В руках у ней – мотоциклетные шлемы, свой большой и дочкин маленький. Вова, не произнося ни слова, останавливает её и начинает играть со шлемами, надевает один из них на голову (мама одноклассницы смеётся), стучит пальцами по стеклу, ни в какую не хочет снимать. Теперь встаёт вопрос о покупке Вове такого шлема – раз их он равнодушно пропустить не может. Но в магазине начинает рыдать – ни один из шлемов ему не нравится. Уходя из магазина, рыдает ещё горестней – ведь ни один из шлемов не купили. «Ты хочешь машиной попасть в маландодоэ». В стоматологии клоуны с длинными носами. Вовка подбегает к ним и пытается ухватить за носы, а они решают побегать с ним наперегонки, что является тактической ошибкой – его ведь и не обгонишь, однако уже и не успокоишь. Если ряженый бежит влево, мальчишка несётся вправо, и наоборот – легко уклоняется от ловчих объятий. Младший клоун, мулат с длинными дредами, выдувает огромный мыльный пузырь, который накрывает Вову целиком. Шкодкин восторженно застывает, пока пузырь не лопается, рассыпаясь мелкими брызгами. Старший, седой клоун подходит к Оле и сочувственно гладит её по голове: «вы такая сильная». «Я как Шварценеггер, я всё могу». «Хочешь яблочко» – поёт Вовка на все лады. «Нет, – сурово отвечает Оля – ты ещё руки не помыл». Ещё Вовка хочет в абракадабру. Там стоит особенная тишина, может быть, из-за камышей. В день города ракетные удары по центру: двухэтажный дом обрушился, во многих соседних вылетели стёкла. При последней атаке в моей квартире на пару часов пропадает свет. Взрывы с расстояния в несколько километров слышны едва-едва, похожи на неопределённые атмосферные явления. У оккупантов рушится одна линия обороны за другой, через пролом во фронте наши войска выходят на оперативный простор, где могут быстро наступать, не встречая преград. Бегут недотыкомки, бросая технику, попадают в котлы и ловушки – наши армейцы уже не справляются с большим количеством пленных. Вражеские резервы, брошенные в контратаку с колёс, бестолково гибнут. При преждевременном облысении не добираешь линейных зрелищ. Откуда стробоскопия плиссированных юбок и низких крыш? Лампа свешивается с автомобиля, как рука. Бёдра переходят в пасть исторической птицы. Помогает сортировка ударений по исчезновению. Вагнеровская бритва «нечаянно» – ощебечешься. Не понимаю инопланетных колонн, красных букв на груди. Где-то рядом, в следующем кадре должно быть море. Привычка к ложным и ласковым ударениям. Ты на развилке, налево – тысячеликая проза, направо мускулистый стих, увенчанный лавровым плевком. Растяжка тушит святые пули. Прыгай по брёвнам через болото, пересекай поляны с горящими кукурузой и солью. Застегни алюминиевую пуговицу и расстегни деревянную. Не унижай транспорт брата своего. Ибо самое насущное – мазки, освобождённые от маслянистых теней. Шлюзы, сдержавшие флирт отражений с лодками. Буквы озёрного холода, атмосферный локоть. Оперетта возможностей: только дешёвые ставки выигрывают. Логично, что ты не можешь передать тела знакам препинания. До сих пор не было надежды на макабрическую мельницу, но теперь по металлическим стенам спускается целый батальон правил. Все спички грязные. Склоняется прозрачная бестия, отчуждённо листает плотвичку. Будьте здравы, погонщики, но отряхнитесь. Спутники продают фуксиям глаза и лезвия. Уменьшительный кукиш, перекати-монета. Ни о чём не могу думать, кроме надкушенной булки. Позвони тогда в колокольчик мелкого почерка. С одной стороны ринга штрих-коды, с другой полезно будет решить, божественным методом, задачу о четырёх неизвестных. Берегите робкую кровлю ребенка, но храните и медяки. Не надо собирать слова в слова, как обезьяна с расщемленными зубами. Ритуал существует для ночной встречи. Ожидание превращений обучено холодом. Из солёного дыма выходит пламя: трещат знамена, плещут ветряные мельницы, шумят детские книги. Распахиваются объятия, и могильщики ложатся в горячий песок. Перепрыгиваем.
Схожесть заглушается тем, что в пространстве ускользающих вещей люди чаще обычного становятся причинами друг для друга. Только дай нам порядковые номера – начнём разуваться, как фразы гениальных прозаиков. Полина пытается убить дрожащую муху скаутским галстуком. Нас окружают мёртвые аллегории, смешливые фурии выключенного света. Из ладоней у них клевещут неисполнимые задачи, на лодыжках отставные ежи выстанывают хроматические гаммы. Мы на первом этаже: у людей восторги, а нам бы свои – в бутылку да в южное море. Вблизи джазовый скрипач выглядит наркоманом, и фаянсовые колобки врассыпную пляшущих смахивают на детородные органы. В тесном механизме на девушку находит стих – будто наливщик валится с фонаря. Девушка подаёт толпе сигналы руками, зачитывает гекзаметры из всемирного каталога недвижимости. Отвечаем изумлённо: больше нет номеров. Лежали раньше в пакете последние четыре, и впридачу к ним квитанции на забытые стаканы. О чём ты так долго рассказываешь телефонному справочнику? В Фундаментальной библиотеке есть книга о Хлестакове, послушайте: «целый день он ржал, как взлесившаяся лошадь». Ах, Боже мой, веселитесь – но кто же у нас ржёт до сорока лет? От планового теракта отделяют не более полутора немытых голов. Гляйвиц приносит рюмку с бодрящим дизельным напитком. Продолжается отключение нимбов и детских сидений. И суггестии не надо, чтобы погрузить нашу безбашенную троицу в логарифмический сон. Вбивай дескрипторы в ватман, на котором они будут завиваться – это напоминает игру с сеткой, где зашит маленький паразит. И вот уже закладка углом своего тела то ли вниз, то ли вверх извиниго подвешена. Бегуны выжимают из обуви лишний воздух. Есть предел мощности, но не в арифметических пропорциях. Дабы не усугублять характер, с работниками оргкомитетов знакомят во время официальных встреч. Годовой отчет "со всеми негражданами по труду" занимает два тома. Надворное отсутствие выдаёт жалование, но у него свои пути и собственные исполнительные секретари. Запасные рубашки нельзя вернуть. Один секретарь испортит, другой одолжит, третий решит, что цикл является вещественным доказательством. После каждого посещения буфета приходится включать машину пространства. Натягивать бечёвку, врезающуюся в кожу. Или же подстраивать волну раритетного радиоприёмника. Безобидные фразы всегда чуть уже. Встречи назначены, но на них приходят люди с произвольной длиной волос. Тем не менее, надежда сохраняется – это именно то, чего ты хотела. Скала похожа на кипящий чайник. К пюпитру прилагается ручка для медленного вращения. Диванные пружины склонны к саботажу; у циклопа с галстуком-бабочкой слишком длинный язык. Грязь ступает за нами след в след, не отвечая на случайные оскорбления. Я вправе поговорить с портье: как талантливый хирург, он лишает нас всего, что мы ожидали. Председатель студенческого братства, из скромных жрецов: рука его катится сама собой, подскакивая на круглых датах. Мы с Игорем затыкаемся, словно бочки с подмоченной крапивой. Пиццу доставляют экскалибуры в шайбочках-круговертях. Сдавайтесь, о грубые шампиньоны! Мы всё равно вас измерим – традиционным дедовским способом. Татуированная флейта сказочно недальновидна: беременеет от первого выстрела. По ошибке мы называем это сдержанностью. Наш режиссёр немного чудаковат, как Ботинки; чикагские продюсеры подкладывают под него шкуры тифозных медведей. Прекрасно, если для длинной истории можно не настраивать заноз. Однако не всем оркестрантам ноты подмигивают одинаково. Заколка изумлённо уступает призовое место снимкам плечевых суставов. Покачивается, как газовая плитка, непомерно раздувшаяся от резкого ракурса голова. Пробегает колонна дублёров. В конце концов зрителей взвешивают на гигантских весах и, после долгих мучений, вылавливают из моря музыки тех, кто был некогда настоящим театром. Тут жди, пока пена спадёт с лица, а случается это не часто. Бумагомараки, выскочки – никак не можем довести начатое дело до печатного листа. У лунной подушки кочующая дыра, только что видел такую в чужих мобилях. Гонки ансамблей по червивой дороге оканчиваются достойно: мавританским расположением светоча. Не правда ли, постоянные ракетные атаки способствуют распространению нежности? Её просто некогда откладывать на завтра. Глава как глава, и вовсе незачем являться какому-нибудь зыбкому гению. Мы не настроены принимать четвёртого в нашу расслабленную компанию. Ни пухом, ни прахом, ни пирамидками на подошвах – теми, что падают под вагон, словно камешки. Не станем выдумывать и тринадцатый кадр, оторвёмся вдоволь на существующих. Подержим бога референций за оба измазанных сажей крыла. Прострел не поспел, только укрылся ветошкой, а теперь ночует в метро. Продавать шпоры капустникам сдвоенных гласных ещё не время; следует повторить прежний манёвр и вылить кофе на рубашку. «Все эротические семантики немыслимо замусорены. Поэтому работе – да, письму – да, но сексу – нет. Не хочу совокупляться, пропитываясь одним из липких, сдающихся в аренду смыслов». Граница между иррациональным и рациональным – как длинный панельный дом по прозванию «Китайская стена» на набережной: отчасти это проходной двор, и отчасти бордель. Нет на свете зубной щётки, что не стремилась бы найти дорогу в минутное капище. Какую из малых историй сегодня собираемся завершить? Кишащим фигурам легче одновременно и уйти, и задержаться. Круглые чаши с закипающей грязью заменяют им слова. Испарение времени снова под вопросом. Вечера здесь тёплые, прозрачно залитые плафонами – пока не прорезаются молнии молний. Туалеты делают жизнь, а ошибки её исправляют. Игорь наблюдает, как по жестяной воронке наискось льётся вода, как скрученные чайки цепляются клювами за цветные провода. Холм скопирован, и вместе с ним отпечаток зуба доисторического экскаватора. Бесполезная нота раскачивается на длинной ножке. Жёлтая труба пересекает шашечную там, где запущен цех оплавленных виртуозов. Кто построил завод – сапожник или сокольничий? В целом поэтично: монотонное гудение, храпы, скрежет. Новая архитектурная модификация крыши – электронного пастуха овец. Расслабленность бильярдной дедукции: то, что не будет работать, уцелеет.
По словам Ивана Павловича, Оля стала главным в городе специалистом по редкой Колиной болезни. Знает о ней всё, переписывается с американскими врачами, зорко следит за симптоматикой. Для получения инвалидности ребёнок побывал в ещё одной больнице – городской. Сёстры неумехи: не могли нормально набрать кровь, тыкали много раз в вену, никак не попадали. Врачи редкостные обормоты: назначили дигоксин, а когда он был нами куплен, отменили. В выписке указали, что мы жаловались на слабость и отставание в развитии – в больнице всё, дескать, улучшилось. На самом деле Оля им сказала, что в отделении ребёнок становится всё более капризным, просила выписать поскорей. Уже после возвращения домой в анализах крови выявился гемолитический стафилококк. Заорали: «Антибиотики! Сепсис!» – но жена не позволила им пичкать Колю лишними лекарствами. Ребёнок явно не септический, дома себя чувствует хорошо. Видимо, пробы загрязнили те сёстры, что их брали. «Вы своего ребёнка погубите!» – пророчествовала врач. Нажаловалась в поликлинику, так что к нам прибежал ещё и перевозбуждённый семейный доктор. Мама твердит: «это вы специально придумали, что у ребёнка температура, лишь бы мне досадить». В ярости бросаю хлеб в помойное ведро. Висят-кружатся над Коленькой серебристые рыбки, а он к ним тянется. Дотянулся, бах ручкой по рыбке – и в рёв: считает, что это она его ударила. Радость Коля выражает ножками: поднимает их и ударяет о подстилку. А когда начинает дуть, как в трубу, в полого резинового тигрёнка, раздаются такие звуки, будто в комнате зевает маленький горный тролль. Юркий критик на литературном вечера щебечет да щебечет дискантом, и вдруг как заревёт басом песню на немецком. Посередине задыхается и заглядывает в шпаргалку. Время от времени на Олю накатывает желание покончить с собой и убить ребёнка. Я в таких случаях впадаю в глубокую беспомощность, совершенно не знаю, что делать. Складывается комплекс вины перед женой и Коленькой. Когда малышу нужно уснуть, пою песни, все подряд, какие знаю. Лучше всего его успокаивает, как ни странно, «На безымянной высоте». Я повредил соседям дверь коляской, когда выходил из квартиры; царапина получилась большая, и долго я нервничал, но соседи скандалить не стали. Когда ехали поездом в город Х, то ночью, чтобы Коля заснул, выносили его в холодный тамбур. Поездка не дала определённости с диагнозом. Врач сказала, что это не фиброэластоз и не рестриктивная кардиомиопатия. Больше похоже на некомпактный миокард. Такое не лечится, только само пройти может. Когда мальчик стал орать во время УЗИ, она спела ему «Ой Мыкола-Мыколай» – помогло, заинтересовался песней. Количество возможных диагнозов продолжает расти, как на дрожжах. Иллюзорная сцена, где минотавр играет с очевидностью в прятки. Если ты пишешь самому себе, ты пишешь этому самому минотавру. Вокруг летают вещи, пакеты, грязь: осень. Иногда достаточно правильной формулировки: октябрь – это задача, требующая разрешения. Пока сохраняется роскошь прогулок по двумерному миру. Хотите я на вашем зубе покажу проекцию гипотенузы? Оля не смогла сдать аналитику, профессорша сказала ей, что оценивает не только знания, но и умение их изложить. Учите итальянский. Для Веры Михайловны учёба Олина – херня, а вот получение бесплатной пищи в каритасах дело святое и важное. Нашла на время работу баданты, но теперь сама ей не рада. У старухи, за которой она ухаживает, болезнь Альцгеймера. Очень тяжёлая, с места на место её передвинуть – задача не из простых. В состоянии глубокого шока легче писать прозу, чем стихи; на них не получается сосредоточиться. Довоенная жизнь кажется причудливым заблуждением. Грубая материальность делает «я» телесное призрачным, способным в любой момент испариться. Демон из двух зол выбирает мобилизацию, не будет эта осень спокойной. Захватывающая история короля Брудастого с кирзовым сапогом под перьями, в узком парадном футляре, с большой кнопкой. То обрисовывается, то затушёвывается перспектива ядерной войны. Какое совпадение – как только мы стали говорить о ней, на небе появилась двойная радуга. Сейчас лучше всего жить в Антарктиде; там вообще скоро лето, пингвины расцветают. Инопланетяне по утрам воркуют и хлопают крыльями – но не активно, скорей в силу инерции. Появляется тот же ужас, что и перед началом войны, когда я решил уехать с мамой в одну из западных областей. Мама ежедневно подолгу созванивается с бывшими учениками, с подругами по дому. Её соседки слева и справа, ненавидевшие друг друга десятилетиями, примирились, отсиживаясь в бомбоубежище и стали делиться друг с другом всеми своими припасами. Моя тёща продолжает информационные диверсии: заходит на малознакомые группы в «одноклассниках» и спрашивает: зачем вы отправляете на убой своих сыновей? Посетителей задевает за живое, орут в ответ «блядиииииина». Специалисты проявляют удивительное умение вертеть одну и ту же полупрозрачную вещицу, выявляя в ней новые и новые, всё более заострённые грани. Каждая нестранная тропинка ведёт к беспомощности. Искрит, вот в чём дело – искрит, и поэтому пускаюсь я в очередную литературную авантюру. Два светила со смещённым центром тяжести, что обоюдно подгоняют друг друга. Как сказать усопшему сыну, что он – самый нужный, самый дорогой человек, что любовь к нему не ослабевает? Раньше я думал: начну писать новую главу, только если у меня будет идея, как сделать её не похожей на предыдущие. А надо поставить задачу «написать главу, не похожую на предыдущую», и тогда мысли о том, как это можно сделать, начнут приходить пакетами. Устраиваюсь поудобней и наблюдаю, как машины письма собирают воедино невозможное, как происходит сортировка движущихся в неизвестность глав. Вариация заранее размечает структуру. Можно ли ненавидеть ещё больше лодку, в которой плывёшь? Бормочущий несусветицу диктор шагает по арбузным коркам. Горький смех и соседские шорохи целую ночь над головой. А вот детский голос пропал – быть может, ребёнка эвакуировали. Кувшин чулка в зрачке у лестницы. Скрещиваются зеркальные рамы и куриные кости. Всё ещё длинен путь щеколды к прямоугольной причёске. Грубое, проворное присутствие машин. Перед овацией в твоём теле крутится сонмище нетривиальных ласточек; почти фригидное. Гири с человечьими головами одеты в холсты. Короткое движение кисти – пусть танцуют чьи-нибудь боги. Солнце гладит нити лучей, разбирает радугу. «Твоя мама сошла с ума: пошла промывать нос!» – Коленька внимательно выслушал и заплакал. На собственную квартиру мы копили долго, пришлось забросить ставшие для меня привычными туристические поездки по городам в различных областях страны. Каждые выходные ходили с коляской – малыш был в тёплом костюме медвежонка – через центр города к домам, которые показывали риэлторы. В одном из них не устроила близость балки с неукреплённым склоном, в другом – затопленный горячей водой, извергающий пар подвал. Третий дом был скреплён швеллерами, а пол у него внутри был наклонным; так что мяч, выпущенный из рук на кухне, катился сквозь коридор до окна в гостиной. В четвёртом по одной из стен пробегала полоса плесени. Пятую из квартир её хозяин не захотел продавать «той, с родинкой», предположительно, по мистическим причинам; у него всюду были развешены иконы, дыхание подавлял тяжёлый запах от многочисленных сгоревших свечей. В шестой квартире обнаружился притон – теперь уж Оля не захотела её покупать, хоть проституток и обещали выгнать. В будущих многотомных книгах историков упомянут будет и шут гороховый, и его зазубренное слово. Вычерчиваю вслепую тугой облущенный звук. Ведро холодной воды: всё, чем я занят, не выдерживает смыслового барьера, выглядит невнятным при смещении теней. Самое ценное было высказано сразу же, и к этому больше нечего добавить. Непроницаемый материал без прямого доступа; двадцать человек в шарообразной комнате одновременно начинают размахивать самурайскими мечами, поначалу даже не задевая друг друга. Заявление: прошу оформить инвалидность моему сыну Владимиру (род. 23 июля 2015 года, 7 лет и 2 месяца). В течение последних двух лет он находится на лечении в Италии (Генуя). Оформлено только временное проживание, и мы не получаем социальной помощи. Врачами установлен диагноз «Аутизм», код ICD 10 F84. По рекомендации доктора он ходит в школу, где за ним закреплён свой личный преподаватель, учится там по специальной программе. До трёх с половиной лет развивался, хотя и с отставанием, имел зачатки речи – знал отдельные слова. В этом возрасте после смерти старшего брата началась задержка в развитии, а затем и регресс. Полностью перестал говорить, прекратил есть самостоятельно. В играх преобладали повторяемые действия. Мог часами, например, крутить одно и то же колесо на игровой площадке. Выстраивал игрушки в длинные цепочки. Ему важно было ходить по одной и той же дороге, иначе начинал вырываться (теперь это прошло). Если фиксируется на каком-то занятии, его трудно переключить на другое. До сих пор ест и одевается с чужой помощью, очень редко самостоятельно. В туалет ходит сам, но не умеет пользоваться туалетной бумагой, так что нуждается в сопровождении. Речь начала возвращаться в 6 лет и 8 месяцев. Сейчас разговаривает простыми фразами, без соблюдения правил. О себе говорит во втором лице: «ты пойдёшь», о матери в первом: «я пойду». Словарный запас постепенно увеличивается. Ребёнок чувствительный, тревожный и пугливый. Отрицательные эмоциональные состояния сохраняются часами, ему трудно из них выйти. Хорошо чувствует эмоциональное состояние матери – будет взвинченным, если она расстроена. Когда мать рядом с ним, он не даёт ей отвлечься ни на какое другое дело, постоянно требует к себе внимания. Она должна реагировать на всё, что он делает, или он начинает нервничать. Не умеет читать и писать. Интересуется буквами и цифрами, но не может их запомнить. По отношению к другим людям не агрессивен. Тянется к детям, но не понимает, как с ними играть. Максимум – может потянуть кого-то за руку, заставить идти за собой. Любит контактировать со взрослыми: неожиданно к ним подбегает, обнимает, нажимает кнопки на часах – это многих раздражает. Рассеян, не может сконцентрировать внимание на занятиях в школе и дома. Постоянно находится на своей волне, отключён от внешнего общения. Если рядом с ним разговаривают, не участвует и никак не даёт понять, что понял что-нибудь. Не реагирует на обращённую к нему речь – но в последнее время стал в некоторых случаях отвечать «чао» и выполнять простые просьбы (например, выключать свет). В общественных местах берёт все подряд вещи в руки, дёргает или бросает, нажимает на кнопки, часто – трогает и дёргает людей. Кричит, если ему это запрещать. На улицах убегает от матери – это такая у него игра, – а в последнее время стал убегать из школы. Какое-то время назад научился рисовать и с удовольствием это делал, но теперь не рисует совсем. Каждый день вспоминает о папе, говорит о нём. Лечащий врач-психиатр Элиза Пелозо считает, что присутствие отца в Италии рядом с ребёнком может оказать положительный эффект. Хороший повод, вернув повествованию время, внезапно избавиться от пространства. Оставить главу пустым знаком – завораживающим, втягивающим смыслы, как водоворот. Легко уходящим сквозь пальцы; вторгающимся в Финнеганову ночь. Двойная невидимость, по наследству и в силу отбора, – не приведёт ли к иной, мерцающей видимости? Для каждой итерации нужна собственная точка прорыва. Солнечное утро, проведённое за шторами, пограничное для моего больного (уже почти нет) горла. Прекрасное это занятие – проспать целых семь часов, махнув рукой (во сне) на перемежающиеся воздушные тревоги. Снились огромные кузнечики, игравшие в волейбол. Стряхивая это последнее видение, вспоминаю, что был четвёркой пиратов, бравших на абордаж парусное торговое судно. Уродливые ресницы, ваше акулейшество, сильный перекос в сторону винограда. Отправимся по накатанной дороге – той, что заполнена отходами производства, робкими мордами кухонных тряпок. На главную задачу ты и дохнуть боишься. Как можно скорей после онлайн-митинга поезжай к моему дому – чтобы меньше задерживать соседку. Надо идти налево по коридорчику, и тогда перед тобой окажутся три двери, моя ближайшая. Направо от входа – путь в кладовку, но тебе туда не нужно. Налево – большая комната, там открой, пожалуйста, в большом шкафу правый из верхних ящиков. Увидишь книги, обрати внимание на самые толстые. Одна из них, красная, лежащая посередине – «Кантос». Именно по ней я скучаю. Нужно ли написать тебе, какие из моих стихов стоит прочитать на вечере? Или будешь наугад? Грустно видеть, как с каждым годом передо мной захлопываются, одна за другой, новые и новые ворота. Что касается любви, то нелепое это занятие для человека, привыкшего создавать собственные игры – с нуля, самостоятельно, за короткий срок. Обойдёмся без мусора на письменном столе. Бои без правил в бочке с вязким дёгтем. Очередная электростанция выведена из строя. С каждой неделей всё более долгими становятся перебои с электроснабжением. Новые и новые атаки дронов, разрушенные дома в центре города. Одна из идей врага – заставить ПВО истратить имеющийся запас ракет, чтобы мы остались беззащитны, и тогда взрывать без помех всю электрическую и тепловую инфраструктуру. Жизнь можно испортить неограниченным количеством способов. Не такую уж яркую, но дарящую тепло. Нести остаток по берегу, улыбаться – это сильней тревоги? Прохожая говорит по смартфону: «ни одного котёнка, похожего на тебя, скотина». С половой жизнью, как с математикой; расстаёшься с ними – ни капли не скучаешь. Разве хочется видеть ту грязь, что у меня под одеждой? Чувствовать грязь под кожей? Конечно, это последствия психологических травм, и войны в придачу. Пока она идёт, смысл есть во всём, что я умудряюсь сказать – с трудом, сквозь зубы. Закончится, и наверное, ни в чём уже смысла не будет.
адреса: https://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=1057614
Рубрика: Лирика любви
дата надходження 19.02.2026
автор: Станислав Бельский