Вечером было душно.
За окнами медленно шумел сад, где-то далеко играли на рояле, и от этой музыки становилось ещё тяжелее на душе.
Мария Сергеевна сидела у лампы с раскрытой книгой, но уже полчаса не переворачивала страницы.
Она думала о нём.
И именно это раздражало её больше всего.
В тридцать два года человек начинает особенно ценить внутренний покой. Кажется, будто сердце уже научилось жить благоразумно: без бурь, без бессонных ночей, без мучительных ожиданий.
Но достаточно иногда одного голоса, одного взгляда — и вся эта осторожная взрослая устойчивость рушится неожиданно легко.
— Как подавить в себе эти чувства к тебе?.. — тихо произнесла она вслух и сама испугалась собственных слов.
В них было что-то слишком откровенное.
Она подошла к окну.
Ночь стояла тёплая, летняя. В темноте белели акации, и луна лежала на дорожках сада бледными пятнами света. Всё вокруг было удивительно спокойно — только внутри у неё происходила какая-то странная, тихая борьба.
Мария Сергеевна хорошо знала: любви этой быть не должно.
Он был моложе её.
Свободен.
Слишком живой, слишком искренний.
А она уже привыкла к размеренной жизни, к осторожности чувств, к тому, что счастье — вещь ненадёжная и потому опасная.
Но хуже всего была не сама любовь.
Хуже была нежность.
Любовь ещё можно назвать увлечением, ошибкой, минутной слабостью. Но нежность — чувство гораздо более беззащитное. Она входит в человека тихо и остаётся во всём: в желании слушать голос, поправить воротник, запомнить случайную фразу, тревожиться, поел ли он сегодня и не простудился ли под дождём.
Мария Сергеевна вдруг с мучительной ясностью поняла, что думает о нём постоянно — утром, за чаем, среди разговоров, ночью перед сном.
И от этого ей становилось почти стыдно.
Потому что взрослые люди почему-то всегда стыдятся искренних чувств так, словно это слабость.
На следующий день он пришёл, как обычно, около семи вечера.
Весёлый, немного растрёпанный после дождя. Начал что-то рассказывать о смешном случае в редакции, смеялся — и вдруг заметил, что она необыкновенно молчалива.
— Что с вами?
Она хотела ответить спокойно, но вместо этого неожиданно сказала:
— Вам никогда не казалось жестоким, что человек не умеет приказывать своему сердцу?
Он замолчал.
В комнате стало тихо. Только часы мерно стучали на стене.
И тогда Мария Сергеевна отвела глаза и почти шёпотом произнесла:
— Я всё пытаюсь подавить в себе эту нежность к вам… и не могу.
После этих слов ей вдруг стало легко и страшно одновременно — словно она долго стояла у края пропасти и наконец решилась посмотреть вниз.
А он медленно подошёл к ней и очень осторожно взял её руку.
И в этом прикосновении было столько бережности, что она едва не заплакала.
Потому что иногда человеку нужно не великое признание, не страсть, не клятвы — а просто чтобы кто-то отнёсся к его нежности не как к слабости, а как к драгоценности.
