Чернобыль.
Лес чёрный.
Воют собаки.
А может и люди..
кто сейчас уже разберёт.
Зона огорожена колючей проволокой.
Молодой сержант даёт первые назидания вновь поступившим оловянным солдатикам,
со стороны может показаться, что ты попал в другой мир, в мир потусторонний :
— Запомните. Учебка страшней, чем огневой рубеж. На фронте хоть всё ясно: или ты, или тебя. А здесь человек медленно перестаёт быть человеком, становится .. становится - чудовищем,
вскормленным чьей-то идиотской идеей.
— Вот ведь…
А мы думали — вы русский, значит вы и есть .. то чудовище.
Кухарка перекрестилась и тихо ответила:
— Чудовищ на свете мало.
Куда больше людей, которым недодали любви.
И где-то далеко, за мокрыми полями, за шумом станций и трактиров, продолжала жить огромная, равнодушная земля.
— Чудовищ на свете немало.
Но пока на земле остаётся хоть одна женщина, способная полюбить душу человека сильнее собственного страха и самой смерти, — мир ещё держится.
На этом стояли.
На этом и стоять будем.
Не на золоте, не на власти, не на каменных крепостях держится человек.
А на чьей-то тихой верности, на руке, что не отдёрнется от самого чудовищного вида врага, на сердце, которое умеет жалеть и любить вопреки.
И пока в тёмную ночь в каком-нибудь окне ещё горит свет ожидания,
пока кто-то молится не за себя,
пока женщина способна увидеть в чудовище — человека,
а в уставшем чудовище — живую душу,
до тех пор не погибнет земля.
Зимой фронт застыл в снегах.
Окопы занесло так, что солдаты походили на живых мертвецов, вылепленных из грязи, льда и усталости. Ночами мороз сковывал землю намертво, и тишина перед обстрелом становилась особенно страшной — будто сам воздух ожидал крови.
В санитарной землянке, вырытой у разбитой церкви, работала Мария.
Никто уже не помнил, откуда она появилась. Говорили — беженка. Другие утверждали, что потеряла мужа и сына ещё в первые месяцы войны. Ей было около сорока, но лицо её казалось одновременно и молодым, и старым — как у женщин, слишком много плакавших по ночам.
Она почти не разговаривала.
Только перевязывала раненых, мыла окровавленные бинты в ледяной воде и тихо шептала:
— Потерпи, сынок… потерпи…
И удивительное дело: даже самые грубые солдаты рядом с ней начинали говорить тише.
Однажды после тяжёлого боя в землянку принесли совсем молодого лейтенанта. Осколок разорвал ему грудь. Он задыхался, бредил, всё пытался подняться и повторял одно слово:
— Мама… мама…
Мария села рядом, положила его голову себе на колени и стала гладить волосы — медленно, как гладят больного ребёнка.
Снаружи гремела артиллерия. Земля дрожала. С потолка сыпалась глина. А в полутьме маленькой землянки вдруг стало так тихо и странно спокойно, словно сама война на мгновение отступила перед этим простым человеческим жестом.
Лейтенант затих.
Только смотрел на неё широко раскрытыми глазами. И Андрей Николаевич, стоявший у входа, вдруг подумал: наверное, именно так люди в древности представляли Богоматерь. Не в золоте и не на иконах — а среди грязи, крови и страха, склонившейся над чужим умирающим сыном.
Через час лейтенант умер.
Мария закрыла ему глаза, перекрестила и долго сидела неподвижно. Потом вдруг сказала усталым голосом:
— Все они одинаково зовут мать перед смертью… русские, украинцы… все.
И отвернулась, чтобы никто не увидел её слёз.
В ту ночь Андрей Николаевич долго не мог уснуть.
Снаружи выл ветер. Вдалеке полыхало красное зарево пожаров. А ему всё вспоминалось лицо Марии — усталое, тихое, освещённое коптящей лампой.
И впервые за долгое время он почувствовал не страх и не ненависть, а мучительную жалость ко всем людям сразу.
Потому что на войне особенно ясно становится:
перед смертью человек снова превращается в ребёнка.
И тогда он зовёт не родину, не власть, не знамёна.
Он зовёт мать.
ID:
1062325
ТИП: Поезія
СТИЛЬОВІ ЖАНРИ: Ліричний
ВИД ТВОРУ: Вірш
ТЕМАТИКА: Філософська лірика
дата надходження: 13.05.2026 09:19:12
© дата внесення змiн: 13.05.2026 09:19:12
автор: oreol
Вкажіть причину вашої скарги
|
