9.
После Олиного телефонного звонка я упал на пол, катался по нему и бил руками, долго, кричал «Нет! Нет! Коля!». Вовушка сидел в детской кроватке и спокойно смотрел на меня, не понимая, что это за новая игра. Потом во мне закончились дыхание и движение. Я лежал на полу, скорчившись, выдыхая с трудом один и тот же звук, отчаянный, сиплый грудной рёв. Начинаешь ещё одну, самую трудную главу книги. Смолкнувшее время, с тех пор ни разу не обновлявшееся. Крохотные щели в монолите смерти, полнота беспомощной нежности.
Моя мама осталась с Вовкой, а я проехал в больницу и присоединился к жене. Ужасно, что Коля провёл свой последний день в реанимации один. Он непрерывно звал маму, когда был в сознании, но врачи этого учреждения запрещали родителям находиться с детьми – дескать, они бы только мешали профессионалам. Мне кажется это несусветным зверством. Нам дали час, чтобы обсудить и решить: хотим ли мы делать вскрытие? Для того, чтобы нам выдали тело, шантажисты-администраторы потребовали от нас заявление, что мы не имеем к больнице претензий. Претензии у нас, конечно, были: врачи в реанимации потеряли несколько часов, прежде чем осознали серьёзность положения и начали гормональную терапию – даже несмотря на то, что Оля выдала им историю Колиной болезни. Может, если бы мы жили все вместе в городе Х, у Коли были бы шансы с более квалифицированными специалистами. Почему, почему я не перевёз семью в Х?
Мы не хотели делать вскрытие. Казалось невозможным, кощунственным, чтобы внутри у Коли орудовали патологоанатомы. Он должен был остаться целым и неповреждённым. Врачи говорили нам какие-то косоугольные, совсем не успокаивающие слова. Мы слышали их как сквозь вату, иногда впопад или невпопад кивали. Что нам было делать – ненавидеть их? Ни на какие эмоции не было сил. Да и дело было не во врачебных промахах, а в самом ходе заболевания. Оказалось, что при поступлении в реанимацию у Коли почти не работало сердце, фракция выброса была существенно ниже и без того маленькой личной нормы. Пульс прощупывался как тоненькая ниточка. Такого сильного ослабления сердечной активности мы никак не ожидали. Вот где самая главная ошибка, говорил я Оле. Если ребёнок – инвалид по сердцу, и у него начинается непонятное ухудшение, если он чувствует слабость, если усиливается подозрительная симптоматика – надо сразу вести к кардиологу, пусть даже тот и говорил раньше, что состояние вполне стабильно, и что следующий контрольный визит нужен лишь через год. Господи, идёшь как по минному полю, одна ошибка, и теряешь всё, что с таким трудом давалось, главное, теряешь самого сына. Как будто глаза у нас были отведены, всё видели – и ничего не понимали. Мы могли спасти его, если бы вовремя вернули дигоксин. Я рыдал, чувствовал себя идиотом и преступником, вина моя перед Коленькой была безмерной. Оля же считала, что у Коли просто закончился ресурс, и если бы его удалось спасти в этот раз, он всё равно умер бы в течение следующих недель.
Приехали наши друзья, любимые Колины товарищи – недавняя семейная пара Юра и Настя. Они взяли на себя организацию похороных дел, кропотливо разбираясь со всеми деталями. Я был им так благодарен за тактичную поддержку: хоть я и держался, но у меня всё падало из рук, с трудом ориентировался в происходящем. С Юриной помощью мы с Олей сходили в ритуальное бюро, выбрали для Коленьки гроб, самый простой, без аляповатых украшений. Оказывается, маленький детский гроб – это очень страшно. Купили там же похоронный набор – полотенца, свечи. Деревянный крест на могилу. (Через год мы заменим его на гранитное надгробие с мраморной книгой – ведь Коленька так любил книги). Заказали транспорт, договорились с моргом о времени выдачи тела. Условились с отцом Александром об отпевании в церкви – так, чтобы не везти из морга гроб домой и не пугать младшего сына. Настя всё это время была с Вовкой и моей мамой. Та сидела тихо, неподвижно, покачиваясь из стороны в сторону, у ней постоянно было высокое давление. Вовка был таким же, как и всегда. Отсутствия старшего брата он, видимо, не замечал, играл с Настей в железную дорогу – хотя и чувствовал гнетущую атмосферу, так что плакал чаще обычного.
Белая, чёрная, серая зима. Оля приняла таблетку гидазепама, но на неё он подействовал не успокаивающе, а оглушающе. Коленька в гробу был совсем крохотным и не похожим на самого себя – наверное, потому что в морге его на пару дней замораживали. Был одет в лучшую свою одежду, нарядный синий костюм, в котором он когда-то фотографировался на загранпаспорт. Зрачки закатились, в раскрытых глазах было видно только белок и нижний краешек радужки. На лице застыло умоляющее, выжидательное выражение. «Он ждал меня, ждал меня, – повторяла Оля. – А меня не пускали». Повторяла: «Это не он, Коленька жив». Господи, как же вернуть всё то, что было в жизни самым главным? Неужели нет никакой надежды, никакого средства? Долгое отпевание в церкви. Отец Александр, хорошо Колю знавший, удручён, как и все мы, едва сдерживает слёзы. Оля молится со внутренним накалом, изо всех сил. Ей кажется, что сын вот-вот проснётся, сядет в гробу, потянется к ней. При дрожащем свечном свете лицо у него совсем живое, нежное, дышащее. Облик ангельский – это характерно для детей с синдромом Барта.
На кладбище стоит лютый холод, заснеженная грязная плоскость открыта всем ветрам. Погода – серая и прозрачная, как стакан. Порой проскакивает от земли к небу одинокая снежинка. Работники погребальной службы заранее выдолбили ломами в мёрзлой земле большое отверстие с неровными краями. Тяжёлые комья лежат возле ямы наготове. Гроб стоит на скамейке, привезённой из храма. Коленька, бесценный ребёнок, главный, единственный. Понимаю, что вижу его в последний раз, и не могу отвести глаз от лица; дорога каждая черта, каждая складка кожи. Когда последование дочитано и все мы, кроме неподвижной Оли, целуем по очереди Колю в лоб, я снова начинаю выть, горько, неостановимо. Вой как будто существует помимо меня, я слышу его с недоумением, продолжая смотреть с жадностью на Колино лицо – хотя делать это всё трудней, слёзы примерзают к ресницам и щекам. Отец Александр уводит меня и Олю в катафалк. Она в глубокой апатии, ничего уже не воспринимает, не хочет жить дальше. Гроб спускают и забрасывают мёрзлыми комьями без нашего присутствия. Ставят крест – лаконичный, ничем не украшенный, с табличкой, где краской вкривь написаны имя, фамилия, слишком близкие друг к другу даты рождения и смерти. Рядом с Колиной могилой расположены могилы других детей, умерших в эти дни. Одна из них безымянная, ребёнок только успел родиться. Дальше – полоса нетронутой земли, а за ней, на возвышении, часть кладбища, где хоронят погибших на войне. В другую сторону снежная плоскость идёт далеко-далеко, постепенно спускаясь в долину, а затем упирается в холм с бездействующей заводской трубой.
Следующая неделя была самой тяжёлой, потому что не осталось больше рутинных занятий, связанных с похоронами. Квартира была гулкой и пустой, Вова в одиночку не мог заполнить пространства, оставшегося после Колиного ухода. Оля целыми днями не вставала с постели, прекратила есть, не обращала ни на кого внимания. Ей хотелось покончить с собой, чтобы быть рядом с любимым сыном. Я уговаривал её лечь в больницу и принять курс антидепрессантов – надо было жить дальше ради младшего. В конце концов она согласилась, и в нашу квартиру переселилась её мать, приехавшая из Италии, чтобы присматривать за Вовой. Сам я мог продолжать что-либо делать, только сжав кулаки, через меру ожесточившись. Вышел на работу, хотя мне предлагали взять отпуск. Существовать лишь дома, где всё напоминало о Коле, было бы невыносимо. Коллеги не знали, как вести себя со мной, и я попросил, чтобы всё было, как обычно, чтобы мы не упоминали о случившейся трагедии. Жизнь не налаживалась, уже не могла наладиться без Коли, внутри была огромная дыра размером с душу. Во время работы неожиданно начинали катиться слёзы. Я выходил в туалет и промывал глаза, ожидая, пока они не утихнут.
8.
В последние Колины месяцы регулярные приступы боли участились и стали продолжительней. Происходили они уже раз в три, а то и две недели. Коля лежал в постели бледный, почти совершенно выцветший, тяжело дышал и громко скрипел зубами. Мне было страшно на это смотреть. Я малодушно занимался в других комнатах собственными лишёнными значения делами, играл с вечно весёлым и требующим внимания Вовой, терял драгоценные часы для общения со старшим сыном. Не верил, не хотел верить, что могут начаться ещё более серьёзные проблемы. Коля сильный мальчик, думал я, он уже столько раз выбирался из кризисов, с которыми никто другой справиться не смог бы. И в этот раз всё должно быть в порядке. Оля не находила себе места, видя, что ребёнок угасает, что его состояние с каждым месяцем ухудшается, а она не может найти этому причину. Прислушивалась к сердцу Коли – ей казалось, что оно бьётся ровно, исследования полугодичной давности тоже не внушали опасений. Но в этот раз всё было не так, как во время предыдущих обострений. Понятно было только, что ухудшается иммунитет, что Коле всё трудней справляться с бактериями, атакующими организм на фоне ослабленных нейтрофилов.
Коленька стал пассивным и грустным, ощущал приближение смерти, но не мог понять, что с ним происходит. На прогулках по зимнему парку больше не выходил из коляски погулять по снегу, как Оля его ни уговаривала. Вовка носился рядом с азартом, прятался за коляску, подбрасывал пластмассовой лопаткой грязную снежную массу. Приносил старшему брату сосульку – как раз по размеру его большой клетчатой рукавицы. В своей зелёной шапке набекрень и безразмерной тёплой куртке Коля казался бы таким же трогательным и смешным, как обычно, если бы не новый, серьёзный и самоуглублённый взгляд, постоянное прислушивание к тому грозному и неясному, что происходило у него внутри. Когда Оля фотографировала братьев, она просила Коленьку улыбнуться, и он послушно растягивал губы – не потому, что ему так хотелось, а только ради мамы.
Если снегу выпадало вдоволь и мороз не был сильным, Оля усаживала братьев на санки, катала по соседним дворикам с частными домами, где попадались мастерски сделанные снеговики: джентльмены в цилиндрах с приоткрытыми от удивления ртами под руку с округлыми маленькими супругами – у тех вместо шарфиков болтались на шеях цветные полиэтиленовые пакеты. Коля сидел на санках сзади, жмурясь от весёлого солнца, простреливавшего сквозь толстые заснеженные ветви. Вовка мостился спереди, то и дело порываясь спрыгнуть с санок, хрустнуть сапожками по свежему насту и шлёпнуться в него во весь рост, звёздочкой – так, чтобы разгорячённое лицо омывал тающий ленивый холод.
Аппетит у Коленьки заметно ухудшился, часто он совсем отказывался от еды. Оля готовила ему любимые блюда, «пасту песто» и нежнейшее кроличье мясо, круглый рис с тунцовыми консервами (итальянские продукты присылала для любимых внуков её мать). Покупала швейцарский шоколад, хрустящее песочное печенье и сушки, которые Коля называл «суши». Но и к самой вкусной пище он едва прикасался. Сидел за столом подолгу, равнодушно глядя в тарелку. Мои уговоры помогали плохо. «Ты же помнишь – говорил я, – в прошлый раз, когда ты не хотел есть, приехали врачи, забрали тебя в больницу и поставили капельницу. Ты же не хочешь в больницу?» Коля съедал пару ложек с таким видом, будто ел пластмассу, и останавливался. Мне хотелось подхватить его на руки и покружиться по кухне, но он меня отстранял. Коленьке были теперь трудны любые резкие движения. Из-за плохого аппетита мальчик похудел, ноги и руки стали тоненькими, как спички. Вова уже весил больше, чем старший брат, хотя и уступал ему в росте. Сил и энергии у Вовы всё прибавлялось, но при этом Коленькин авторитет оставался для него нерушимым. Правда, теперь Вова оказывал брату пассивное сопротивление: например, крепко зажимал игрушку и не отдавал её Коле, если тому хотелось её отнять. Младший начал выигрывать в конкуренции за внимание всех взрослых, кроме Оли, которая принципиально вела себя с братьями ровно, не отдавая ни одному из них предпочтения. При первой же возможности Вова брал меня или кого-нибудь из гостей за палец и уводил от Коли, предлагая поиграть в подвижные игры с догонялками или швырянием диванных подушек; отказать азартному молодому человеку не было никакой возможности.
Коленька всё больше времени проводил один, в занятиях с любимыми гаджетами. (С какой нежностью он произносил само слово «гаджет»!) В его распоряжении был прежний Олин кнопочный телефон с тех пор, как она купила современный аппарат для удобной связи со своей мамой. У Коли до сих пор не получалось как следует читать. Он помнил все буквы, но ему не удавалось соединять их в слова. Однако это не помешало ему овладеть наугад всей функциональностью старого телефона. Коля разыскал все компьютерные игры, скрывавшиеся за простоватой внешностью устройства. Я заставал его то управляющим гоночной машинкой, – экран телефона был залит диковинным красно-зелёным свечением, – то набрасывающим в редакторе крохотные нотки, а затем дегустирующим получившуюся музыкальную фразу. Оля наговаривала ему на телефон фрагменты рассказов и сказок, и Коля с удовольствием слушал их в её отсутствие, когда она отправлялась в магазин или на уроки английского. Раньше он имел доступ и ко всем остальным устройствам. Тогда Олины знакомые стали получать сообщения, состоящие из лишённых смысла наборов цифр и букв. Иногда Коленька осчастливливал звонком сантехника, сапожника или торговца молокопродуктами. Всё это было мило, но ужасно неловко, Оле приходилось перед каждым извиняться. Теперь мы прятали свои телефоны, а я и фотоаппарат после того, как Коля удалил все снимки, сделанные мной в последней из командировок. («Папа, я не хочу удалять твои фотографии», – говорил он серьёзно-серьёзно, путая времена. – «Но ведь ты уже это сделал»). Коленьку это ограничение очень огорчало, и он пользовался любым удобным случаем для того, чтобы умыкнуть «взрослый» гаджет, если кто-то из нас по ротозейству оставлял его без присмотра. В одну из последних январских недель я обнаружил, что все мелодии звонков и сообщений на моём телефоне заменены на Колин голос: он напевал довольно сложную, синкопированную музыкальную фразу. После я тысячи раз жадно слушал эту мелодию, не мог наслушаться дорогим голосом.
Тем не менее, Коленьке по-прежнему позволялось играть с Олиным ноутбуком. Он давно уже стал опытным пользователем интернета, легко находя нужную музыку и мультфильмы. У ребёнка была прекрасная память: он запоминал последовательность клавиш, которые нажимала Оля при том или ином запросе. Стоило прочесть ему хотя бы раз страницу из сказки, как он уже мог рассказать её сам, слово в слово. Свои любимые мультфильмы он знал наизусть и мог часами озвучивать их разными голосами – обычно без слушателей, для самого себя. Кроме того, он стал, уединившись, наборматывать небольшие тексты. Часто перепридумывал те молитвы, что услышал в храме на церковнославянском языке. «Отче наш, иже с птицами, в царстве своём государстве…» Я относился к его играм с трепетом, считая, что Коля может стать поэтом или писателем – уж точно получше, чем его папа.
В те последние выходные, когда я видел Коленьку живым, он старался держаться рядом со мной, как будто хотел сказать что-то важное, но не находил слов. «Папа, зачем ты уезжаешь?» – спросил меня, когда начались мои обычные воскресные сборы в город Х. «Мне надо ехать на работу, милый». Коля выслушал ответ внимательно, утвердительно покачал головой, но был, похоже, не удовлетворён и хотел спросить ещё что-то. Попросил снова показать ему фотографии, сделанные мной в Испании. «Мне уже некогда, но мы обязательно посмотрим их вместе на следующей неделе». Я быстро доел ужин, думая о том, что мог позабыть уложить в рюкзак, почистил зубы, поцеловал детей и пошёл к выходу. До поезда оставалось совсем немного времени. Боже мой, зачем я уехал, и зачем вообще не уволился в тот год, чтобы проводить с Коленькой каждую свободную, каждую оставшуюся минуту?
7.
На Новый год я взял несколько отпускных дней, так что смог провести вместе с Олей и детьми почти полторы недели. Стыдно вспоминать об этом, но значительная часть этого промежутка ушла на выстроенную мной систему ритуалов и занятий, прежде всего, литературных – по мнению жены, сильно отчуждавших меня от семьи: «ты живёшь своей жизнью, а мы своей, и детям ты всё меньше нужен». Моё утро уходило на продолжительные литературные сессии. Даже Коленьке в эти часы нельзя было входить в папину комнату. Он стучал в дверь, звал меня, но я был непреклонен: мне важно было сосредоточенно и вдумчиво проработать очередной клочок текста; время для этого у меня было только в отпускные и выходные дни. Порой старшему удавалось прорваться сквозь кордоны и сказать папе несколько слов, а тот старался использовать их, как зерно, как песчинку, вокруг которой неподатливый стих мог, наконец, сам собою отстроиться. И всё-таки я просил Олю поскорей увести детей на прогулку, чтобы в квартире стояла полная тишина, нарушаемая только бульканьем в трубах, изредка – далёкими голосами соседей.
Если литературные труды оканчивались до возвращения ребят с прогулки, я выкатывал во двор вторую коляску, так что мы с Олей могли покатать обоих детей по прикрытым лужами новогодним дорогам. Кирпичные дома были влажные, разбухшие. Кое-где встречались грязные сугробы, оставшиеся после ноябрьских снегопадов. Серую городскую картинку размазывал туман. Мы везли детей по узким улицам, где стояли вперемешку старинные особняки, мощные институтские корпуса, нескладные многоэтажки. У трамвайного разворота выходили на Соборную площадь – там приходилось аккуратно перенести коляски, одну за другой, вниз по ступенькам. Вовушка то и дело засыпал при равномерной езде, его приходилось тормошить, чтобы он не выспался днём и хорошо спал ночью. Коленька бодрствовал и тихо играл, выдувая сложенными в трубочку губами длинные струйки пара. Мы шли через вздыхающую рощу к церкви, где затягивали коляски одну за другой по крутому пандусу на высокое крыльцо. Я становился в очередь к свечному ящику, Оля устраивала коляски у глубоко прорезанного окна и начинала писать поминальные записки. Как и всегда, храм производил на Коленьку большое впечатление. Он сидел в коляске, внимательно прислушиваясь к церковному хору – но уже не вставал, как раньше, чтобы пройтись вразвалочку по галерее с тёмными иконами и приглушённо горящими лампадами. Мы с Олей ставили пахучие восковые свечи перед иконами Богородицы, святого Николая и целителя Пантелеймона, кратко молились. Нередко к нам подходил маленький, разговорчивый настоятель – пожурить за то, что мы не закрыли дверь и выпускаем из натопленной церкви тепло, рассказать историю из жизни собственных детей, угостить Колю и Вову горстью ирисок.
От церкви мы спускались в парк, где было холодней, и где снег таял не так быстро, как на улицах. Двигались мимо голубоватых ёлок в дальнюю часть парке, откуда открывался вид на железнодорожный мост с громыхавшим на стыках грузовым поездом. Огибали Дворец студентов и выходили к обзорной площадке. Там свистел резкий ветер, из-за него начинали слезиться глаза. Возобновлялась мелкая снежная крупка, и мы с Олей натягивали капюшоны на детей. Переходили по мостику на остров. Миновав отдыхающие аттракционы, выходили к занесённым снегом пляжам – те сверкали, переливались под выглянувшим из-за низкой облачности солнцем. Оля проверяла Колины руки; они были, как ледышки. Чтобы отогреть Коленьку, мы заходили внутрь университетского Аквариума, где было всегда тепло натоплено. Пили горячий чай в буфете, закусывая эклерами с заварным кремом. Вдоль ряда пучеглазых рыбьих чучел и странных морских рельефов мы поднимались, переставляя колёса колясок со ступеньки на ступеньку, на второй этаж, к стеклянному кубу, где отрешённо лежал в искусственном озерце двухметровый аллигатор. Далее начинался тёмный зал, подсвеченный лишь мерцанием аквариумов – там прыскали из одного угла в другой стаи тропических рыбок. Вовушка, их обожавший, бегал кругами по залу, восклицая «Ыба! Ыба!» Когда коляски проезжали внутри заполненной водой центральной конструкции, Коленька внимательно изучал речных гигантов, помававших над ним хвостами, а также воздушные пузыри, поднимавшиеся от пола и терявшиеся наверху, у затемнённой водной поверхности. Колины руки опять становились тёплыми, и мы возвращались в верхнюю части парка. Завершив последний круг по аллеям, шли домой по темнеющему проспекту, где с одной стороны громоздились здания вузов, а с другой общежития и продуктовые супермаркеты. Оля заходила в один из них, а я продолжал, чтобы сэкономить время, толкать обе коляски поочерёдно по скользкому льду, огибая глубокие лужи. На перекрёстке, где трамваи ныряли с проспекта в полуосвещённый частный сектор, Оля нагоняла нас, и остаток пути мы снова шли вместе – мимо магазина электроприборов, где захлёбывались загадочными оттенками десятки настольных ламп, мимо тёмного почтового отделения, и, наконец, мимо ряда ларьков с висящими колбасами, с танцующими кефирными бутылками – к подъезду, возле которого ветер смирялся, и снежинки падали мягко, конфетно – на лица наших мальчишек.
Я вытащил из кладовки раскладную пластиковую ёлку, она была лучше, чем любая настоящая. Оля украсила её старинными игрушками, купленными давным-давно её бабусей, добавила несколько новых небьющихся шаров и оживила композицию серпантинами и «дождиками». У подоконника были установлены Дед Мороз и Снегурочка в синих бархатных полушубках. Коля с суровым видом охранял ёлку от младшего брата, который норовил прокрасться и, дёрнув из всех сил за одну из игрушек, с хохотом обрушить всю конструкцию. По вечерам я включал электрическую гирлянду. Она разбрасывала мигающие цветные пятна по потолкам и стенам притемнённой комнаты, а также по наклонным крышам кирпичных построек за окнами. Телевизор смотрел сначала неодобрительным красным, а затем благожелательным зелёным глазом на расставленные перед ним фарфоровые фигурки совы, носорога и тигра. Я соединял его двухметровым шнуром с ноутбуком и выводил на экран какой-нибудь из фильмов, упущенных нами за последние годы. Оля выдавала всем участникам просмотра канапе с печёночным паштетом. Коленька устраивался поудобней на мягком кресле в форме уснувшего медвежонка, следил за сюжетом и задавал множество вопросов. Интересовало его буквально всё, например – почему у тёти ТАКАЯ красная сумка? Почему поезд едет ТАК медленно? Зачем мальчику велосипед и что лежит у него в рюкзаке? С тех пор, как Коленьку напугало жуткое киношное привидение, сожравшее нескольких персонажей, мистику я старался ему не показывать. Зато старшего всё больше увлекали фильмы, показывавшие семейную жизнь, в том числе взаимоотношения, пускай трудные, между детьми и родителями. Вовка недолгое время подражал брату, с разинутым ртом уставившись на экран со своего кресла-барашка, но затем, заскучав, набрасывался на оставленные старшим без присмотра игрушки. Расшалившись, он мог остановить просмотр, зажав пробельную клавишу ноутбука – при этом изображение начинало притормаживать, дрожать, издавать шмелиное гудение. Колины вопросы также прерывали следование сюжета и добавляли ему блаженной непредсказуемости – сама комната распадалась на череду новогодних вспышек, ложных движений, произвольно выкроенных зон, из которых доносились голоса не связанных больше фабульными обязательствами героев фильма. Перед тем, как отправить детей спать, я выключал телевизор, и несколько минут мы смотрели вчетвером на распластавшийся за окном город. Массивная луна освещала малоэтажное плетение с помаргивавшей посередине телевышкой и пухлыми столбами пара над трубами котельных. Шустрого Вовку я брал на руки, и шалопай утихал понемногу, изучая одиночные вспышки – пока не военных, а праздничных – ракет, которые запускали в центральной части города. Они отлично были видны над прерывистой линией крыш, разорванной серебрящимися, чуть скруглёнными небоскрёбами.
6.
В новогодний вечер нас должен был посетить сам Дед Мороз. Папа пошёл встречать его, чтобы дедушка не ошибся дверью, а сам тайком вернулся на кухню, переоделся в безразмерную Олину шубу из норки, нацепил канекалоновую бороду на резинке и надел красную шапку. Шаркающей, кряхтящей походкой вошёл в большую комнату, где собралась около горящей ёлки семья, говорил изменённым, нарочито сиплым голосом. Вова глядел на Деда Мороза растерянно и хныкал, Коля – во все глаза, с ужасом и восторгом. Дрожащим голосом он поприветствовал Дедушку выученным заранее и много раз отрепетированным с Олей новогодним стихотворением – «новый, новый, молодой, с золотою бородой». Дед Мороз потянулся к Коленьке, чтобы взять его на руки, но тот с испугом увернулся – ещё бы, а если Дед его заморозит! Смешался и ничего не смог ответить на вопрос, хорошо ли он вёл себя в прошлом году. Вместе с подарками, очередным электрическим конструктором и котофоном – музыкальным центром в виде большого улыбающегося кота – Коленька получил стандартное напутствие: не обижать младшего брата и слушаться маму. Все остальные члены семьи, включая и бабушку, тоже получили подарки из серебристого мешка Мороза. Даже для отсутствующего папы приготовлен был ремень французского производства, с маленьким трёхцветным флагом у пряжки. Благосклонно обняв детей на прощание (Коленька уже расслабился и не боялся) и сфотографировавшись с ними, Дед не спеша исчез в тёмном коридоре. Через некоторое время оттуда появился будничный папа, о котором все, ввиду невероятного происшествия, позабыли. Он пропустил визит по уважительной причине: должен был придержать северных оленей, чтобы те не унесли Дедовы сани. Коленька был перевозбуждён и мог говорить только о Морозе и его подарках. Бабушка показала ему, как сыграть на котофоне одним пальцем простую мелодию. Оля собрала простую электрическую схему («скхему» – так произносил старший). Закрутился, зажужжал пристроенный к ней бойкий пропеллер; через пару минут Оля заменила его на звуковой датчик, что завывал, как полицейская сирена. Папа подсел к Вовке, который, лёжа на ковре, внимательнейшим образом рассматривал доставшийся ему новенький трамвай, раскрывал и закрывал двери, за которыми угадывались сидящие пассажиры. Оля созвала всех на кухню, где готов был праздничный ужин: запечённая в духовке утка, свекольный салат с селёдкой, сыр, буженина, бутерброды с маслом и икрой, обязательные зимой грузинские мандарины и гранатовые зёрна. За Вовкой надо было в оба глаза присматривать, чтобы он ими не бросался. Мальчишек было невозможно оторвать от игрушек, поэтому котофон и трамвай лежали на столе вместе с тарелками. Из-за позднего часа дети уже клевали носами, и отправились в постель после ужина, не дожидаясь полуночной россыпи фейерверков.
Через пару дней к нам в гости пожаловали супруги Черниченко – кстати, Юра приходился Вовушке крёстным отцом. Настя располнела ещё больше и нисколько по этому поводу не огорчалась. Как всегда, у Юры был с собой фотоаппарат, и он сделал несколько снимков с нами и детьми под наряженной ёлкой. Коленька был в обыкновенном для него апатичном состоянии, но приход старших друзей его заметно оживил. Мы помнили, что наши друзья сладкоежки, и купили для них лучших пирожных в нашем любимом кафе – «Женечку», «Рыжик» и «Чернослив». Вовушка устроился у Насти на коленях, а Коля занял почётное место рядом с любимым дядей Юрой. Треская пирожные и запивая их зелёным чаем, Черниченко с увлечением рассказывал о новом своём занятии, можно сказать, о работе мечты. Он устроился оператором в компанию, снимающую рекламные ролики, и теперь постоянно возился с камерами, установленными на нескольких дронах. Осенью снимал корпоративную парусную регату, а теперь, зимой, пробег бензовоза по заснеженным дорогам. Кроме прочего, ему доверили постановочную рекламу одного из региональных банков, однако первая же сцена у расчётных касс не заладилась – трудно было режиссёру без опыта научить играть естественно людей, к этому не привыкших, да и не способных. Зато на заработанные деньги он купил, наконец, собственную кинокамеру – настоящую, позволявшую получить идеальное изображение – и уже подумывал о тысяче добавочных фильтров и приспособлений. Для начала с помощью новой техники снял и смонтировал небольшой документальный фильм о художниках, работающих в мастерской «Эпсилон пространства» – нового культурного центра, где он, помимо прочего, вызвался вести киноклуб. Мы с Олей уже заходили к нему на первые сеансы. «Эпсилон» располагался в тёмном переулке позади телецентра, занимая пару смежных комнат на верхнем этаже бывшего Художественного Комбината. Помещение это арендовали на скудные пожертвования две девушки-энтузиастки, вокруг которых постепенно собралась команда добровольных помощников и просто творческих людей. «Эпсилон» требовал ремонта, совсем никуда были ущербные полы, полосатой расцветкой напоминавшие Чёрный вигвам из знаменитого сериала. В зимние дни комната, где проходили показы, была слишком холодной – приходилось включать обогреватели, которые обдували тёплым воздухом макушки зрителей. Я из-за этого ветродуя почти каждый раз простужался, и поэтому пытался забиться в угол. К сеансам Юра готовился тщательно, разыскивая в интернете десятки, сотни фотографий и видеоматериалов, сопровождавших его всё более длинные лекции о творчестве того или иного киномастера.
Говорили о возможном начале большой войны в течение следующих месяцев. Коля тут же спросил: а что такое война? – и расстроился, когда ему объяснили. Настя сказала, что она на втором месяце беременности, и это совсем не ко времени, она очень переживает, а волноваться ей теперь нельзя. Оптимист Юра надеялся, что и в этот раз вторжения не будет: хотя русские подвели к нашим границам ударные группировки войск, но не развернули вспомогательную инфраструктуру, госпитали, банки крови. Значит, это просто шантаж: они, как обычно, хотят продавить формулу Штайнмайера, вживить нашей стране оккупированные ими территории, не освобождая их, и постепенно развалить изнутри наше государство. Коля попросил передать ему пастилу, но увлёкшийся Юра его не услышал. «На меня никто не обращает внимания», – грустно сказал Коля. Все обратили на него внимание, и Коля получил не только пастилу, но и бутерброд с бужениной. В присутствии гостей он вёл себя с достоинством, как настоящий маленький джентльмен.
После чая мы открыли бутылку кьянти, разлили вино по цветным бокалам, напоминавшим по форме лабораторные мензурки. Раскрасневшаяся Оля вспоминала о северной Италии, где она успела побывать до первой беременности. Скучала об узких средневековых улицах, о лигурийских пляжах и туринских площадях. Ей хотелось съездить туда ещё раз, с детьми, но пока она остерегалась путешествовать за границу, ведь у Коли мог в любую минуту случиться приступ. Я же, хорошо это или дурно, разрешал сам себе короткие турпоездки в разные страны – это помогало справляться с разъедающей меня депрессией. Включил ноутбук и показал друзьям последние фотографии, сделанные ранней осенью – ту самую испанскую серию, которая так полюбилась Коле. Как и обычно, он выспрашивал меня о каждом снимке, и я в который раз подробно объяснял, на этот раз товарищам: это маленький семейный музей в деревушке неподалёку от горного массива Сьерра-Невада, сами горы хорошо видно на фото. Вот входной билетик, простенький, винно-цветастый. А это что, папа? – спрашивал Коля. Это машина, красная-красная, поднимается из посёлка по дороге в горы. А это что? – снимки из музея, на них провинциальный быт 50-х: радиоприёмники с горящими внутри красными лампочками, расцвеченные изображения красавиц с букетиками полевых цветов, пузатые зелёные бутылки, латунные подсвечники, медные сковородки с длинными ручками, старые мопеды, огнетушители, деревянные лопаты и грабли, кувшины с прорезанными в обожжённой глине узорами из виноградных листьев, расписанные георгинами и подсолнухами тарелки – они вызывали у Коли наибольший интерес. При музее работала сувенирная лавка, где я был запечатлён держащим в руках две большие фарфоровые латинские буквы – начальные в моих имени-фамилии – на фоне плакатов с матадорами и танцовщиками. Продавали в лавке не только сувениры, но и продукты местного производства – так что я угостил гостей марципанами, которыми славилась та провинция.
Коленька, немало увлекавшийся ящерами, поведал о снежном динозавре, наполовину закопанном в песочнице. Оля рассказала о долгожданном визите Деда Мороза. Год назад старший в новогоднюю ночь сел под ёлку, обложился подушками и решил ждать Деда Мороза всю ночь, но так и не дождался: тот в комнату не зашёл, а оставил подарки под дверью. Дедушке не нравится и когда его подкарауливают, и когда дети ложатся поздно. А в этом году, когда Коля приучился ложиться вовремя, Дед Мороз решил прийти к нему лично, а не украдкой. Коленька так и загорался, когда речь шла о Морозе и его дарах. Он потянул Юру в комнату, чтобы продемонстрировать ему котофон, и они долго музицировали вместе, стараясь исполнить мелодии, которые оба на лету придумывали и напевали друг другу.
ID:
1058584
ТИП: Поезія
СТИЛЬОВІ ЖАНРИ: Ліричний
ВИД ТВОРУ: Вірш
ТЕМАТИКА: Філософська лірика
дата надходження: 06.03.2026 01:23:53
© дата внесення змiн: 06.03.2026 01:23:53
автор: Станислав Бельский
Вкажіть причину вашої скарги
|
