Мой окунь

А  дело  было  так.  Лето  в  том  дачном  году  выдалось  прекрасное  для  урожая  яблок,  о  чем  я  начал  горько  сожалеть,  когда  вся  эта  сладкая  «фрукта»  принялась  созревать.  Первым  подоспел  белый  налив;  теперь  сад  был  днем  и  ночью  полон  глуховатых  ударов  –  это  падали  на  песок  его  дозревающие  плоды.  Еще  несколько  дней,  и  яблоки  достигнут  той  спелости,  когда  их  аромат  ощутим  даже  на  берегу,  а  падение  с  ветки  на  мягкий  песок  фатально  –  белый  круглый  бочок,  примятый  ударом,  быстро  темнеет,  затем  рыжеет,  и  яблоко  гниет  буквально  на  глазах.  Бабушка  объявила  авральный  сбор  урожая,  и  потому  все  мои  дачные  развлечения  оказались  под  запретом;  утром  чуть  свет  мы  на  катере  приезжали  из  города  на  дачу,  набирали  ведра  и  корзины  яблок,  тянули  их  по  островным  тропинкам  обратно  к  причалу,  грузили  на  катер,  доставляли  в  город,  потом  троллейбусом  везли  к  бабушке,  поднимали  без  лифта  на  очень  высокий  четвертый  этаж  и  втаскивали  в  удивительно  тесную  для  такой  большой  квартиры  кухоньку,  в  которой,  кажется,  ни  на  минуту  не  угасал  огонь  под  медно-красными,  словно  раскаленными  адским  пламенем  сосудами  –  здесь  день  и  ночь  варилось  яблочное  варенье.  Разумеется,  тем  же  самым  делом  сейчас  занимались  и  прочие  дачники,  поэтому  тропинки,  катер  и  троллейбус  были  запружены  людьми,  навьюченными  белым  наливом;  обливаясь  потом  и  сожалея  о  такой  бессмысленной  трате  летнего  времени,  я  толкался  среди  них,  произнося  про  себя  только  одно  короткое,  но  такое  точное  слово  –  «страда».

Ехать  с  дачи  в  город  требовалось  в  самый  разгар  дня,  чтобы  опередить  губительный  процесс  гниения,  который  начинался  в  яблоках,  как  только  они  покидали  родимые  ветви.  Моя  бы  воля,  я  съедал  бы  их  прямо  там,  на  дереве,  устроившись  в  удобной  развилке  в  двух  метрах  над  землей.  Только  там,  на  дереве,  белый  налив  по-настоящему  хорош:  в  своей  идеальной  поре  он  бывает  так  наполнен  соком,  что  мякоть  его  лопается  на  зубах  с  тихим  сухим  треском,  вроде  того,  какой  издает  на  зубах  канувший  в  Лету  сахар-рафинад;  а  вот  хранения  и  перевозки  эта  спелость  совсем  не  переносит.  Очень  скоро  яблоко  превращается  в  какую-то  вату,  а  затем  и  в  кашу  –  о  хрусте  и  речи  нет,  и  аромат  не  тот,  и  вкус  не  тот.  Однако  съесть  таким  образом  все  яблоки,  которые  поспевали  на  двух  огромных  деревьях,  было  невозможно,  да  и  бабушка  не  разделяла  моего  снобизма,  поэтому  каждый  июльский  день  теперь  превращался  в  то  самое  –  в  страду.

И  вот  мы  в  очередной  раз  добрались  со  своими  корзинами  и  ведрами  до  причала  и  спрятались  в  тени  в  ожидании  катера,  который  несколько  запаздывал.  Все  прочие  дачники  тоже  укрылись  под  деревьями,  а  на  причал  никто  выходить  не  отважился:  жара  тогда  стояла  просто  невероятная,  солнце  висело  в  самом  зените  от  восхода  и  до  заката,  и  наш  сработанный  из  металла  причал  представлял  собой  огромную  сковороду.  Вдруг  на  причале  появился  человек  с  удочкой  –  присмотревшись,  я  узнал  в  нем  приезжего  москвича,  гостившего  на  одной  из  соседних  дач.  Не  обращая  никакого  внимания  на  нас,  он  спокойно  приготовил  свою  снасть  –  короткий  ладный  спиннинг  с  огромной,  в  ладонь  блесной;  короткий  взмах  удилища,  блесна  нарисовала  короткую  сияющую  дугу  над  рекой  и  с  громким  плеском  упала  в  воду.  Рыбак  выждал  немного,  пока  блесна  опустится  в  глубину,  и  завертел  катушку.

Я  наблюдал  за  ним  с  противоречивыми  чувствами,  как  смотрит  отравленный,  но  уже  голодный  человек  на  еду,  с  аппетитом  и  тошнотой  одновременно.  С  одной  стороны,  я  и  сам  бы  сейчас  предпочел  сидеть  на  самом  горячем  в  мире  причале  с  удочкой,  а  не  таскаться  по  жаре  с  корзинами.  Но  ведь  всем,  кроме  этого  приезжего,  прекрасно  известно,  что  на  такую  огромную  блесну  в  этом  месте  никогда  и  ничего…
Спиннинг  москвича  вдруг  согнуло  в  дугу,  и  он  сделал  шаг  назад  и  дернул  удилище  через  правое  плечо  себе  за  спину.  Дальше  я  наблюдал  за  ним  уже  без  всякого  скепсиса,  а  только  со  стремительно  нарастающим  азартом  преданного  болельщика:  повозившись  пару  минут,  он  выудил  из  реки  огромного  полосатого  окуня  и  спокойно  ушел  к  ним  на  свою  дачу,  не  удостоив  меня  и  мои  яблоки  даже  мимолетного  взгляда.  Когда  он  исчезал  за  поворотом  тропинки,  рыба,  висевшая  до  сих  пор  на  крючке  неподвижно,  вдруг  взмахнула  хвостом  –  вот  тогда-то  у  меня  и  появилась  эта  безумная  идея.

Дело  в  том,  что  возле  нашей  дачи,  которую  от  причала  отделал  мысок,  окуни  не  водились  и  не  ловились  совсем.  Река  нам  досталась  мелкая,  наглухо  заросшая  водорослями,  так  называем  «куширем»;  глубина,  чистая  вода  и  довольно  быстрое  течение  начинались  метрах  в  50  от  берега,  но  и  здесь  окуней  не  попадалось  –  это  не  те  условия,  которые  нравятся  этому  хищнику.  Возле  причала,  наоборот,  река  была  глубокой  уже  у  самого  берега,  текла  медленно  и  даже  величаво,  а  судя  по  тому,  как  часто  обрывались  мои  удочки,  на  дне  изобиловала  камнями  и  корягами;  вероятно,  это  гораздо  больше  нравилось  местным  окуням,  потому  что  здесь  они  ловились  всегда,  а  еще  можно  было  наблюдать,  как  самые  крупные  из  них  выпрыгивают  из  воды,  преследуя  добычу.  Мне  хотелось,  чтобы  и  возле  нашей  дачи  обитали  эти  прекрасные  рыбы,  которые  в  моем  представлении  отличались  известной  честностью  в  отношениях  с  рыбаком:  уж  если  окунь  клюнул,  то  клюнул,  остается  только  тащить  его  на  берег.  Никаких  обманных  маневров  с  поплавком  и  поклевкой,  никаких  хитростей  при  подсекании  –  окунь  хватал  наживку  смело,  стараясь  сразу  же  ее  заглотить,  из-за  чего  часто  сам  себя  и  подсекал,  а  подсеченный,  оказывал  сопротивление  рыбаку  одной  только  своей  силой,  упираясь  хвостом  и  плавниками  и  не  затаскивая  снасть  под  коряги;  в  общем,  это  была  верная  добыча.

Так  вот,  понаблюдав  за  ярким,  в  один  заброс  блесны  выуживанием  окуня  приезжим  рыбаком,  я  вдруг  испытал  что-то  вроде  вдохновения.  Мне  пришло  в  голову,  что  окуней,  в  изобилии  водившихся  у  дачного  причала,  можно  запросто  переселить  за  мыс,  к  нашему  дачному  мостику,  и  тогда  через  какое-то  время  мне  обеспечен  улов  этих  четных  рыб.  Никогда  еще  я  не  тащил  эти  проклятые  корзины  в  город  с  таким  озлобленным  отчаянием:  у  меня  в  голове  была  отличная  идея,  осуществить  ее  можно  было  прямо  сейчас,  а  мне  почему-то  нужно  заниматься  каким-то  глупым  вареньем,  которое  я  даже  не  ем!
Не  раньше,  чем  закончилась  та  яблочная  «страда»,  я  смог  взяться  за  свой  грандиозный  проект.  День  за  днем  я  ходил  на  дачный  причал,  удил  окуней,  стараясь  их  вываживать,  снимать  с  крючка  и  опускать  в  садок  как  можно  аккуратнее.  Не  сразу,  но  довольно  скоро  я  понял,  что  ловить  их  помногу  бессмысленно,  потому  что  пока  будут  пойманы  последние,  первые  уже  начнут  засыпать,  и  переезда  на  новое  место  не  выдержат;  словно  Чичиков,  я  бы  вывел  на  поселение  в  Херсонскую  губернию  сугубо  мертвых  душ.  К  счастью,  окуни  отличались  хорошей  живучестью:  пойманные  и  посаженные  в  проволочный  садок,  они  добирались  до  нашей  дачи  живыми  и  бодрыми  в  небольшом  ведерке  с  речной  водой,  накрытой  листьями.  Правда,  приживались  они  не  все:  через  какое-то  время  я  замечал  на  дне  у  мостика  одного-двух  своих  подопечных,  окоченевших,  с  растопыренными  белыми  жабрами,  -  а  ведь  еще  только  вчера  или  даже  сегодня  на  рассвете  они  были  живы-здоровы,  а  их  вытянутые  нижние  челюсти  и  острые  края  жаберных  крышек  фиолетово  светились,  совершенно  как  неоновые  вывески  в  городе.  Мне  было  их  жаль,  но  я  утешал  свою  совесть  тем,  что  пойманной  рыбе  в  любом  случае  уготована  довольно  мрачная  судьба;  в  конце  концов,  это  ведь  могли  быть  даже  какие-то  другие  окуни,  а  не  «мои».

Надо  ли  говорить,  что  через  несколько  недель  я  потерял  интерес  к  этому  проекту:  легко  представить  себе  чувства  рыбака,  который  ловит  и  отпускает  добычу!  Кажется,  это  называется  спортивным  рыболовством,  а  мне  оно  всегда  было  непонятно.  Если  выловленная  мною  рыба  не  оказывалась  на  сковороде  или  в  ухе,  рыбалка  как  будто  теряла  свой  смысл,  превращалась  из  полноценного  занятия,  даровавшего  мне,  мальчишке,  взрослый  статус  рыбака-добытчика,  в  не  слишком  полезную  забаву,  которая  могла  заслужить  только  звание  бездельника-спортсмена.  И  я  забросил  свои  упражнения  в  разведении  рыбы,  целиком  сосредоточился  на  ее  ловле,  а  со  временем  и  позабыл  об  этом  своем  предприятии.

Вспомнил  я  о  нем  только  года  через  два,  когда  сидел  однажды  с  удочкой  на  нашем  дачном  мостике.  Изловчившись,  я  забросил  снасть  в  небольшое  «окошко»  в  зарослях  водорослей,  и  бело-красный  поплавок-перо,  едва  поднявшись  над  водой  и  еще  даже  не  совсем  установившись  в  своем  обычном  как  бы  слегка  вопросительном  положении,  тут  же  косо  ушел  под  воду  и  остался  там.  Я  видел  сквозь  желтоватую  воду,  как  он  замер,  словно  указывая  своим  белым  концом  на  мой  улов,  притаившийся  в  листьях  и  стеблях  водной  растительности,  а  красным  –  на  меня:  проснись  и  подсекай!  Рыба,  которая  обычно  здесь  ловилась,  так  не  клевала,  -  и  я  подсек,  ощутил  сильный  и  «честный»  удар  по  удилищу  и  через  мгновение  держал  в  руке  свою  добычу.  Окунь  был  некрупный,  с  ладошку,  –  а  я  радовался  так,  словно  выудил  невесть  какого  гиганта:  ведь  это  наверняка  был  «мой»  окунь!

С  тех  пор  окуни  хоть  и  в  небольшом  количестве,  но  всегда  обнаруживались  в  моем  дачном  улове,  а  еще  через  пару  лет  я  выловил  здесь  же,  на  заросшем  «куширем»  мелководье,  самую  крупную  рыбу  в  моей  жизни.  Тот  окунь  как  будто  ждал  меня,  так  что  я  никак  не  мог  его  миновать,  а  он  –уйти:  на  закате  я  забросил  снасть  с  живцом  в  самые  дебри  водорослей,  а  когда  совсем  почти  стемнело  и  я  засобирался  домой,  просто  потащил  –  и  вытащил  его  на  берег,  без  борьбы  и  обычного  «честного»  сопротивления.  Он  был  огромен,  полтора  килограмма,  наверное,  это  было  все,  на  что  теперь  способны  окуни  в  низовьях  Днепра,  но  не  это  главное.  Он  был  прекрасен!  –  окуни  вообще  красивые  рыбы,  со  своими  вертикальными  полосами  на  мощном  теле  с  крутым  загривком,  неоновым  свечением  челюстей  и  жаберных  крышек  и  рубиново-красными  плавниками  с  черным  глазком,  какого  нет  ни  у  одной  другой  речной  рыбы;  но  у  этого  окуня  все  обычные  признаки-украшения  были  доведены  до  идеала.  Это  была  рыба  в  самой  поре,  в  полном  своем  расцвете;  попадись  она  мне  несколько  раньше  или  позже,  и  мне  бы  никогда  не  догадаться,  какой  красавец  наш  днепровский  окунь.

[img]https://64.media.tumblr.com/a740576ac84298c52ad6001a3ac60fb1/tumblr_potjmirzcx1qj9m9co1_1280.jpg[/img]

Но  и  это  было  не  главное!  –  ведь  это  был  «мой»  окунь,  вне  всяких  сомнений  –  «мой»;  нет,  я  не  испытывал  к  нему  чувств,  которые  люди  обычно  питают  к  своим  домашним  питомцам,  это  было  кое-что  совсем  иное.  Наверное,  то,  что  возникло  между  хэмовским  стариком  и  его  рыбой,  мелвилловским  капитаном  Ахавом  и  его  белым  китом,  между  всеми  такими  стариками  и  их  рыбами,  то,  что,  наверное,  можно  назвать  одним  коротким,  но  таким  верным  словом  –  «судьба».

07.VIII.2021
Иллюстрация:  Fish  and  butterflies  by  Winslow  Homer,  c.1900

адреса: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=928962
Рубрика: Лирика любви
дата надходження 26.10.2021
автор: Максим Тарасівський