Апокрифы



[b]1.Дебют.[/b]

   У    Саши    Пушкина,    кроме    мамы    и    папы,    был    еще    дядя,    которого    мальчик    искренне    любил    и    уважал.    Однако    же,    первые    строки,    которые    создал    юный    еще    поэт,      были:    «Василий    Львович  –  свинья    и    сволочь».    Несмотря    на    слабую    рифму    и    полное    несоответствие    смысла    истинному    отношению    поэта    к    своему    родственнику,    эти    стихи    так    понравились    молодому    дарованию,    что    он    никогда    не    оставлял    надежды    сочинить    нечто    конгениальное    первому    опыту.    Но    так    и    не    сочинил.    Поэтому    прожил    свою    не    такую    уж    короткую    жизнь    с    тоской    в    сердце.    Из    этой    тоски    и    родились    все    его    самые    пронзительные    строки,    одухотворившие    русскую    литературу.    «Выпьем,    няня,    эх!..»  

[b]2.Великий    комбинатор.[/b]

   Что  такое    великий    комбинатор?    Не    то    чтобы    он    затевает    некую    каверзу;    просто    делает    какие-то    непонятные,    но    смутно    угрожающие    ходы.    Не    то    чтобы        соперник    их    не    видит;    просто    не    воспринимает    их    всерьез.    Не    то    чтобы    этот    соперник    неспособен    проникнуть    в    глубину    замысла:    великий    комбинатор    и    сам    не    понимает    толком,    что    он    творит.    Не    то    чтобы    все    получается    само    собой;    но    вдруг    оказывается,    что    после    жертвы    пешки    и    слона,    которую    соперник    вынужденно    принимает,    вскрывается    фланг,    и    король    беззащитен.

[b]3.Гитик.[/b]

   А    дело    было    так.    Любимым    занятием    шимпанзе  по  кличке    Лампас    было    печатание    на    пишущей    машинке.    Он    отдавал    ей    все    свободное    время    (а    другого    и    не    было),    выстукивал    по    клавишам    целые    дни    напролет.    Лампас    научился    передвигать    каретку    и    самостоятельно    менять    листы    бумаги.    Правда,    из-под    механического    пера    не    выходило    ничего,    кроме    совершеннейшей    белиберды.    Так    продолжалось    без    малого    десять    лет…
   Хозяин    Лампаса    Миша    М.    был    горячим    поклонником    и    исследователем    творчества    небезызвестного    А.Эйнштейна.    Так    же,    как    его    духовный    учитель,    Миша    считал,    что    «бог    не    играет    в  кости»,    и    решил    это    доказать.    Для    чего    и    воспитал    Лампаса.    Все    знают,    что,    если    обезьяну    усадить    за    пишущую    машинку,    то    рано    или    поздно    она    отстучит    «Войну    и    мир».    При    одном    условии:    бог    не    играет    в    кости.
   Вообразите      же    гордость    Лампаса    и    восторг  его    хозяина,    когда    старенький    «Ундервуд»    выдал    буквально    следующее:    «Наука    умеет    много    гитик»!    Разгоряченный    успехом    исследователь    уже    совсем    было    решил,    что    «все    вопросы    теперь    решены»,    но    потом    оказалось,    что    не    все.    Во-первых,    почему    «умеет»,    а    не    «имеет»?    Как    это    можно    «уметь    гитик»?    И    потом  –  что    такое    это    «гитик»?    Наконец,    оказалось,    что    и    главный-то    вопрос,    о    боге,  –  тоже    ведь    не    решен.    То    есть,    если    «гитик»    что-то    значит,    тогда    да.    Но    если    нет,    тогда    ничего    не    значит    и    феерический    успех    Лампаса.  Такие    вот    дела    творятся    в    науке,    и    вот    чего    она    умеет.

[b]4.Провокация.[/b]

Суворин    свидетельствует:    незадолго    до    своей    кончины    завел    с    ним    Федор    Михайлович    разговор    о    доносителях    и    доносительстве.    Дескать,    стоят    с    нами    рядом    два    студента    и    беседуют,    а    мы    невзначай    и    услышим.    Кто    из    нас    первый    в    участок    побежит    предупредить,    что    бомба    заложена?    Ну,    разумеется,    ни    один    на    такое    дело    не    согласился  –  «Вот    ведь    ужас-то!»
   Но    то,    что    для    Суворина    было    обычным    интеллигентским    трепом,    простым    умственным    парадоксом,    для    самого    Достоевского    носило  характер    весьма    практический.    Доигрался    великий    искуситель,    отомстили    ему    герои    его    страшным    соблазном;    перед    самой    смертью    и    отомстили    старику.    То,    что    для    Суворина    было    кокетством,    для    самого    Федора    Михайловича    обернулось    действительным    «ужасом»,    мукой    это    было    для    него.    И    соблазн    этот  –  он    принял    или    отверг?    Как    понять?    Да    нет    же,    что    не    донес    –    яснее    ясного,    тут    и    говорить    не    о    чем.    Но    ведь    пытался!    Сколько  раз    пытался,    и    казнил    себя,    что    не    может.    И    разговор    этот    с    Сувориным    затеял    он    от    бессилия,    по    малодушию    своему.    Если,    значит,    поймет    Суворин,    почувствует,    что    не    просто    так    этот    разговор,    начнет    выпытывать    да    выспрашивать  –  ну,    значит,    так    тому    и    быть.    Он    же,    Александр    Сергеевич,    так    только    уверяет,    что    «не    смог    бы».    За    честь      посчитает!    (Есть    у    русского    человека    эта    черта  –  не    замечали?  Что    ждут    от    тебя    услышать,    то    и    говорить;    этакое    поддакивание,    что    ли.    А    коли    до    дела    дойдет,  тут    уж    счет    особый.)    И    пойдет,    и    расскажет    без    терзаний  –  и    правильно!
     ...  Да    отчего    же    «без    терзаний»,    кто    сказал?    На    другого    человека    перекладывать    что    самому    назначено  –  это    каково?    Но    ведь    и    мука    какая:    знаю,    что    должен,    а    не    могу.    Все    потому,    что    решить    вопрос    не    могу  –  в    чем    соблазн:    пойти    в    участок    или,    напротив,    не    ходить?    Чем    душа    испытуема?    И    хорошо,    что    Александр    Сергеевич    не    понял,    хорошо.    С    ним-то,    с    Сувориным,    все    ведь    как-то    само    собой    вышло,    верите?  как    бы    кто    за    язык    потащил.    Никакого    такого    специального    решения    покрутить    барабанчик;    слово    само    сорвалось  –  и    уж,    как    водится,    тотчас    на    попятный.    Студентов    этих    с    разговором    зачем-то    на    улицу    вывел  –  зачем    же    на    улицу?    Так    вот    же    он,    студент,    за    стенкой  –  сосед    по    квартире    фамилией    Кибальчич    (это    из    сербов,    что    ли?)
   И    хорошо,    что    он,    Федор    Михайлович,    до    Первого  Марта    на    дожил,    всего    месяц    какой-то,    а    не    дожил.    Признал    бы    своего    знакомца-то    квартирного    на    суде  –  а    ведь    непременно    пришел    бы    на    разбирательство  –  это    вам    не    Митеньку    Карамазова,    страдальца    безвинного    (или    не    безвинного?),    на    скамье    увидеть.    Нет,    хорошо,    что  не    дожил...    (Может,    боялся?    До  суда    дожить    боялся,    а?)
   Только    что    же    с    соблазном    прикажете    делать:    принял    он    его    или    как    раз    отверг?

                                                                                                 [b]      2004[/b]
 
[b]5.Визит  Крысолова[/b]

Это  неправда,  будто  бы  он  ставил  какие-то  условия,  ничего  подобного.  Он  заявился  прямо  на  магистрат,  мы  так  и  не  выяснили,  почему  его  пропустили  или  кто  провел  его  к  нам.  И  прежде,  чем  наглеца  выдворили,  успел  предложить  нам  кусочек  бесплатного  сыра,  он  знал,  кому  предлагать.  Отцы  города  –  люди  практичные,  хваткие,  своего  не  упустят.
Потом,  когда  дело  было  сделано,  он  пришел  снова,  и  тут  уж  ему  никто  препятствий  не  чинил,  уверяю  вас.  Как  дорогого  гостя  приняли.  Я  уж  подумал  –  да  и  не  только  я,  –  что  благодетель  еще  что-нибудь  готов  сделать  доброе  для  славного  города  Гаммельна.  Куда  там!  Первым  делом  он  объявил,  что  раз  мы  приняли  сыр  –  он  так  и  сказал,  про  сыр,  –  значит,  если  приняли  сыр,  то  мы  тоже,  дескать,  крысы,  –  а  он,  стало  быть,  Крысолов.  Сейчас  я  всего  уже  не  вспомню,  но  говорил  он  так,  что  не  поспоришь.  Что  мы  –  как  это?  –  что  мы  теперь  ему  должны  по  жизни,  и  отлично  знаем,  не  маленькие,  что  платить  надо  за  все.  И  поэтому  мы  ему  не  интересны.  Он  смеялся  над  нами!
А  потом  он  назвал  цену.  

                                                                                                           [b]2013[/b]

адреса: https://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=413714
Рубрика: Лирика
дата надходження 29.03.2013
автор: Ник.С.Пичугин