Ольга Ашто: Вибране

Шаманка

А когда ты…

А  когда  ты  умрешь,  я,  прости,  не  приду  попрощаться.  
Не  терплю  этот  ладанный  запах  чужих  панихид.  
Я  не  буду  сидеть  в  исступленье,  седеть  от  несчастья,
По  ночам,  заглушая  рыдания,  сны  и  стихи.
Лентам  я  не  позволю  чернеть  в  уголках  фотографий.
Соболезновать  кратко  не  стану  родным  и  друзьям.
И  на  пару  гвоздик  я  не  брошу  бессмысленный  гравий,
И  не  брошусь  вдогонку  в  одну  из  зияющих  ям.
Полотном  от  зеркал  суеверно  не  буду  скрываться.
И  под  хлебом  стакан  не  оставлю  в  канун  Рождества.
И  когда  ты  умрешь  по  Москве,  ровно  в  семь  девятнадцать,
Знай,  я  в  шесть  восемнадцать  по  Киеву  буду  мертва.

адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=484577
дата надходження 09.03.2014
дата закладки 09.11.2017


Махов Илья

ИДЁМ CО МНОЙ

И  полярную  ночь  настигнут  лучи  восхода,
И  отступит  от  душ  эта  вечная  мерзлота.
Я  упал  в  тебя.  С  плеском.  
Будто  бы  спрыгнул  в  воду
                                                                                                   Не  с  того  моста,
Зная:  реки  несут  в  моря,  и  пути  обратно
Просто  нет,  а  в  глубинах  холодных  поют  киты;
Но  подумать  не  мог,  что  тонуть  это  так  приятно,
                                                                                                 Если  море  —  ты.
Это  ярче  любых  картин  с  мировых  экранов,
И  сюжетов  из  книг.  
Как  не  верить  в  свою  мечту,
Когда  во́т  —  она,  греет  руки  в  моих  карманах,
                                                                                                 А  я  с  ней  иду.
Так  врастай  в  моё  сердце  вся:  по  слогам,  по  нотам,
Разливайся  по  мне,  как  по  формам  литым  —    металл.
Запах  пря́дями  твой  на  пальцы  мои  намотан,
                                                                                                 Оттого  я  стал
Каждый  раз  засыпать,  окунувшись  лицом  в  ладони.
Обещай:  до  утра  ты  не  выветришься  из  них.
И  признаться  себе:  до  тебя  всё,  о  чём  я  помню  —  
                                                                                                 Чёрно-белый  миг.
В  нём  немало  закатов  гасло,  надежд  сгорало.
Только  завтра  на  парах  открою  свою  тетрадь  —  
Твоё  имя  проступит  в  сигмах  и  интегралах
                                                                                                 И  заставит  ждать
Вечеров  безрассудных,    и  солнц  за  полями  злаков,
Чтоб  от  плеч  и  до  шеи  тобою  дышать  в  затяг,
И  разглядывать  небоскрёбы  в  подтёках  лака
                                                                                                 На  твоих  ногтях.  
Ведь  я  мог  бы  сказать,  что  люблю  тебя  по-вселенски...
Да  сильнее  в  стократ,  но  зачем,  если  я  могу
Угостить  тишиной,  заразить  тебя  Вознесенским,
                                                                                                 Увезти  в  тайгу.
И  пускай,  вместо  птичьих  стай  по  дороге  к  счастью
Астероиды,  вакуум,  и  абсолютный  ноль.
Напиши  своё  имя  здесь,  на  моём  запястье,  
                                                                                                   И  идём  со  мной.


©  Copyright:  Илья  Махов,  2014
Свидетельство  о  публикации  №114042608939  

адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=495146
дата надходження 26.04.2014
дата закладки 29.12.2015


Flexis

Недосягаемая

Мне  для  тебя  не  хватит  голубей,  
Объятий  и  тускнеющих  закатов,  
Но  каждый  вдох  и  выдох  о  тебе…  
И  о  тебе  так  путаются  даты  
В  отрезке  между  детством  и  «люблю»,  
Что  зазвенит,  конечно  же,  в  финале…  
Но  мой  поход  подобен  кораблю  
Дрейфующему  в  небольшом  канале  -
Не  развернуться...  Правда  бьет  под  дых  -  
В  один  момент  решил  бы  все  проблемы…  
Но  тише,  тише…  И  глоток  воды  
Меняет  опостылевшую  тему  
На  скудные  гудронные  пласты,  
Удавку  безысходно  серых  улиц...  
И,  кажется,  что  мир  совсем  застыл,  
Ведь  наши  души  так  и  не  столкнулись.

адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=277435
дата надходження 28.08.2011
дата закладки 06.10.2015


Flexis

Казалось бы, я выдохся.

Казалось  бы,  я  выдохся.  И  вот
Все  радости  сердечные  отпеты,
Но  время  порционно  выдаёт
Обломки  ускользающего  лета.
И  демоны  ползут  со  всех  щелей,
Собою  вытесняя  постоянство
Рутинных  дней.  Становишься  взрослей
И  равнодушней  к  оргиям  и  пьянству,
К  чужим  проблемам,  собственной  родне...
Любая  связь  -  с  налётом  несвободы.
И  темнота  внедряется  извне
Во  всё,  к  чему  привык  за  эти  годы.
Но  жизнь  теперь  воистину  легка,
А  каждый  день  дарованный  -  условен.
Отныне  я  и  к  дулу  у  виска,
И  к  фарту  в  одночасье  наготове.

адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=508848
дата надходження 02.07.2014
дата закладки 02.07.2014


Flexis

Снег из поролона

Нет  истины  в  стихах  -  ищу  в  вине.
Всегда  на  "ты"  с  судьбой  и  алкоголем,
Покуда  некто  справедливый  мне
Сливает  забракованные  роли.
Нет,  мне  не  жаль!  Приятен  этот  час
С  невольным  демоническим  уклоном...
Я  вижу,  как  творец  забил  на  нас  -
И  нарезаю  снег  из  поролона.

адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=373469
дата надходження 26.10.2012
дата закладки 07.06.2014


Flexis

Спасибо, что пришли…Но я уже.

Спасибо,  что  пришли...
Но  я  уже
Списался,  опустел  и  был  расстрелян.
И  на  моём  бездушном  вираже
Не  отыскать  лиричных  менестрелей,
Скулящих  о  нещадности  любви,
Игре  в  судьбу  тупых  и  одиноких.
А  в  черепной  коробке  Се  Ля  Ви
Запутывает  мысли  и  дороги.

Спасибо  вам,
Спасибо  вам,
Спаси...
Я  мчусь  в  овраг,  не  видя  поворота.
Здесь  будничность,  сжирая  жилмассив,
Меня  рифмует  с  водкой  и  работой.
Здесь  каждый  проживает  за  еду,
Своей  каморке  верен  и  беспечен.
Я  время  расстрелял  бы  на  лету!
Я  раб  его.
И  рад  его  калечить...

Но  всё  терпимо.
Достаю  перо.
И  в  этой  повседневной  круговерти
Размазываю  сгнившее  нутро
С  начала  жизни  до  начала  смерти.

адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=441446
дата надходження 04.08.2013
дата закладки 17.04.2014


Алексей Мелешев

Здесь был "С"

Кричу  себе:  «Держись,  держись!..»
Проклятый  камень,  кара  божья…
Сорвался!..  Катится  к  подножью
Горы,  что  высотою  в  жизнь.
         Передохнуть  бы,  да  нельзя,
         Песком  сквозь  пальцы  –  дни  и  годы,
         Век  добровольной  несвободы  -
         Моя  нелепая  стезя.
Вот  на  вершину  без  труда  -
Счастливчик  с  камешком  в    ладони.
Небрежно  там  его  обронит…
А  мой  -  пудовый,  как  всегда.
         И  раз  уж  я  не  брал  кредит,
         То  за  труды  мои  фортуна
         Не  золотою,  а  латунной
         Монеткой  мелкой  наградит.
Склонит    к  ненужному  греху,
Любовь  подарит,  но  -  под  старость,
Установить  себе  осталось  
Тот  самый    камень  наверху
         Удел  мой,  стало  быть,  таков:
         «Здесь  был  Сизиф»  -  кусочком  мела
         Опять  пишу  рукой  умелой
         Поверх  своих  вчерашних  слов.

адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=492300
дата надходження 13.04.2014
дата закладки 14.04.2014


Алексей Мелешев

Боль в проекциях

Вновь    ножом  тупым  -  по  нервам,
Не  в  последний  раз,  не  в  первый,
Мы  в    глаза    заглянем    боли,
Стиснув  зубы  до  крови,
Лишь  бы  только  не  до  смерти,
Ладно,  стерпим,  уж  поверьте,
Мы  -    герои  поневоле…
Только  цену  назови!

Можно  видеть  боли  профиль        
В  недопитой  чашке  кофе,                    
Или  в  трещинке-усмешке                
На  осеннем  тонком  льду,                      
Приглашеньем  это  станет                      
Мне  в  страну  воспоминаний,            
Радость  с  болью  вперемежку  -                                                                                                  
Что  еще  я  там  найду?..                                                                                                

Пусть  не  сверху,  сбоку,  снизу,
Все  равно  ты  с  нею  близок,
В  мир  приходишь  с  криком  боли,
Попрощавшись  с  ней,  уйдешь,
Сколько  боли  измерений?..
Перед  нею  на  колени
Встать  униженно  мне,  что  ли,
Если  вовсе  невтерпеж?

Поглядеть  бы  боли  в  спину,
Иронично  брови  вскинув,
И  ее  окликнуть  смело:
Погоди-ка,  ты  куда?
Без  тебя  и  жить  невкусно  –
Ни  восторженно,  ни  грустно,
Если  б  сердце  не  болело,
То  зачем  оно  тогда?..

адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=492035
дата надходження 12.04.2014
дата закладки 12.04.2014


Алексей Мелешев

Но все-таки

По  ткани  бытия  -  рука  моя,  
На  мир  гляжу  сквозь  плюсовые  стёкла,                                                                          
Раскрашиваю  все,  что  было  блёкло,
Упрямо    смыслу  противостоя.
         В  рогожу  обрядиться,  иль  в  руно?..
         Уж  коли  сущность    донага  раздели,
         Все  прочее  -  секрет  Полишинеля,                        
         Пусть  посмеется  тот,  кому  смешно.
А  что  скрывать?  Невелики  грехи…
И  безусловно  надо  улыбаться,
Но  все  же  попытаться  без  прохладцы  -
Все  понимаю,  притворюсь  глухим,
         Несведущим  –  на  это  и  расчет  -
         Слепым,  дурным,    убогим  –  кем  угодно…
         Несмелой    кистью    белые  полотна,
         Не  тронуты…  Чисты  пока  еще.
И  зубы    стиснув  –  совесть,  помолчи!  -
Пойду  я,  раз  осталось,  что  потратить,
Спасаться  от  себя    в  чужой  кровати                
В  очередной  отчаянной  ночи.
         И  точно  знать,  что  кротко,    не  виня,
         Тем  самым  сделав  больно  мне  невольно,
         С  джокондовой    ухмылкой  малахольной          
         Привычно  и  легко  простят  меня.
Ну,  а  потом  сорваться  со  стены,
С  обрыва  –  в  воду,  лишь  бы  на  свободу,
Вычеркивая  будущие  годы,
Которые  уже  и  не  нужны
         Не  перепутать  с  волей  пустоту,
         Прилежно  притворяться,  что  успешно,
         Улыбку  отдавая  за  усмешку,
         Я  не  лечу,  но  все-таки  иду.


адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=491226
дата надходження 08.04.2014
дата закладки 09.04.2014


Алексей Мелешев

"Черный лев …" Гл. 1, 2

ЧЕРНЫЙ  ЛЕВ  В  ОРАНЖЕВОЙ  ТРАВЕ,  фрагменты  неоконченной  книги.



           
1.


         Вначале  было  Ничто,  пришедшее  из  Ниоткуда.  И  в  нем  находился  Он.  
         В  блаженстве  безмыслия,  на  внутренней  границе  предбытия  Он  словно  плыл  над  бескрайней  пустыней,  но  не  было  ни  солнца,  ни  звезд,  ни  даже  песка.  Не  было  неба.  Отсутствовала  твердь  земная.  Собственно,  пустыня  -  понятие,  не  удостоверенное  ни  единым  атомом  материи.  Ее  тоже  не  было,  но  Он  овеществил  ее  своей    мыслью.  Своей  самой  первой  мыслью.  Потому  что,  раз  уж  есть  он  сам,  должно  же  быть  еще  хоть  что-нибудь.  Он  не  умел,  да  и  не  мог  говорить.  Следовательно,  вначале  все  же  была  Мысль.
         Время  и  пространство  находились  вне  его  восприятия.  Все  равно  что  не  существовали.  Он  ничего  не  знал.  Ему  неведомо  было  даже  само  понятие  "знать".  Но  так  не  могло  продолжаться  вечно,  Вечность  не  столь  благосклонна  к  сущим,  чтобы    позволить  им  бесконечно  долго    избегать  неприятностей.  А  потому  однажды  возникло  Нечто  -  врата,  обозначившие  собою  в  тот  же  миг  край  пустыни.  И,  хотя,  миг  –  кратчайший,  не  имеющий  по  существу  никакой  реальной  длительности  отрезок  времени,  самое  Время  им  подтвердило  свое  появление  и,  открывая  путь  в  Великое  Приключение,  маятник  качнулся,  провернул  зубчатое  колесико,  и  дрогнуло  острие  стрелки...  Но  это  -  уже    за  пределами  пустыни,  или,  скорее,  над  нею,  ибо  Нечто  быстро  росло  и  усложнялось.  И  за  вратами,  распахнувшимися  с  усилием  и  неохотой,  было  уже  много  чего,  а  именно:  острый  свет  медицинской  лампы,  запачканные  простыни,  стеклянные  и  металлические  блики.  Звуки,  запахи,  ощущения.  Первые  движения  новорожденного  мира.  
         Всем  этим  феноменам  еще  не  придумано    названий,  закрепляющих  их  свойства  и  координаты.  Совершенно  неизвестным  пока  что  оставалось,  является  ли  этот  мир  единым  и  неделимым,  а  если  -  нет,  то  в  каких  взаимоотношениях  мир  находится  с  частями  и  элементами,  его  составляющими,  но,    главное  -  с  НИМ.

           Ответ  должен  был  прийти  мгновенно,  но    все  не  приходил,  и  ОН  во  внезапном  страхе  утратить  все,  еще  не  обретенное,  но  в  то  же  время  и  в  восторженном  предвкушении  чего-то  необыкновенного,  содрогнулся,  изверг  из  себя  клейкую  слизь,  захлебываясь,  вдохнул  жесткий  холодный  воздух,  открыл  глаза.  И  закричал.








2.


             Значительно  позднее,  когда  Пространство  стало  определенным  и  неуклонно  расширяющимся,  а  размеренный  ход  Времени  –  установленным  единожды  и  навсегда,  стало  наконец  возможным    назвать  дату  сотворения  мира  -  21  июня,  и  поскольку  особенности  мироустройства  оказались  таковы,  что  главному  источнику  света  и  тепла  с  присвоенным  ему  именем  собственным  -  Солнце  не  позволялось  взобраться  по  небосклону  еще  выше,  но  можно  было  после  этого  знаменательного  дня  лишь  снижаться,  тускнея,  до  следующего  своего  временного  возвышения,  то  день  этот  вполне  справедливо  принято    называть  днем  летнего  солнцестояния.  И  разве  могло  быть  иначе?..
             До  четвертого  от  начала  времен  возрождения  Солнца  Он  почти  ничего  не  знал  о  себе  кроме  того,  что  обладает  собственным  названием  или,  если  угодно,    именем.  "Виктор"  -  так  обращались  к  нему,  и  слово  это  одновременно  с  жизнью  подарили  ему  двое  людей,  сотворивших  для  него  мир.
             "Сотворивших  мир!.."  В  будущем,  через  много  солнцестояний  эта  констатация  впервые  подвергнется  еретическому  усомнению,  которое  в  свою  очередь  положит  начало…  Но  до  этого,  к  счастью,  было  еще  очень  далеко,  и  пока  что  Он  безоговорочно  верил  всему,  что  доводили  до  его  сведения  родители  и  вообще  все  взрослые  люди,  какими  бы  нелепыми  на  его  неопытный  взгляд  эти  сведения  ни  представлялись.  Он  также  весьма  недоумевал,  почему  это  от  него  самого  так  настойчиво  требуют  говорить  только  правду.  Да  разве  существует  на  свете  что-либо  кроме  правды?  Как  можно  серое  назвать  белым  или  черным,  а  горькое  -  сладким?  И,  главное,  зачем?
             Но  в  тот  самый  день,  в  миг  непредугаданного    пересечения  эфирных  струн  (так  с  инфернальной  неизбежностью  сталкиваются  в  безграничье  Космоса  две  обреченные  пылинки,  гибелью  своей  рождая  вспышку  света)  Он  неблагим  прозрением  обнаружил  открывшуюся  возможность  избежать  одной  незначительной  неприятности.  Для  этого  требовалось  как  будто  немногое:  назвать  некое  свое  действие  тем  словом,  общепринятое  значение  которого  радикально  меняло  первоначальную  цель  содеянного.  
             Это  открытие  поразило  его.  Практические  приложения  лжи  раздвигали  горизонт;  Вселенная  расширялась  сверх  мыслимых  пределов,  но  исключительно  за  счет  превратных  интерпретаций,  потому  что,  в  отличие  от  скованной  закономерностями  и  логикой  Истины,  Ложь  ограничивалась  только  рамками  воображения,  и  следствия  предосудительных  намерений  благодаря  ей  смягчались  вплоть  до  полной  безнаказанности.
             Взрослые  люди  о  свойствах  неправды,  разумеется,  знают,  но  никогда  не  используют  эти  опасные  знания  во  зло.  Неужели  и  они  испытывают  душевные  муки  всякий  раз,  когда  возникает  альтернатива  -  получить  выгоду  от  Лжи,  или  терпеть  неудобства  во  имя  Истины?  Или  же  эта    обнаруженная  в  себе  -  не  склонность,  конечно,  но  просто  возможность    намеренно  деформировать  действительность  --  присущее  только  ему  одному,  несчастному  мальчику,  свойство,  опаснейшая  и,  похоже,  неизлечимая  болезнь?
             Виктор  не  хотел  в  это  верить.  Он  не  раз  слышал  от  родителей:  "такой-то  -  известный  врун",  или  "...это,  конечно,  ложь,  и  всем  понятно..."  Говорилось  явно  о  других  взрослых.  Следовало  ли  понимать  это  так,  что  лживость  присуща  всем  без  исключения,  только  в  разной  мере?  И  чьи-нибудь  родители,  -  Леньки  из  соседней  комнаты,  например,  -  такие  же  врали,  как  их  сынок-губошлеп?  То,  что  Ленька  -  брехун,    общеизвестно,  однако  Виктор  не  считал  его  "порченным",  поскольку  этот  глуповатый  малец  принадлежал  к  разнообразию  эфемерных  реквизитов  внешней  среды,  а  всем  внешним  феноменам  присущи  изменчивость,  непостоянство,  шаткое  балансирование  на  грани  достоверности,  и  на  них  нельзя  было  вполне  полагаться.  Тот  же  Ленька  мог  однажды  превратиться,  допустим,  в  какую-нибудь  вещь  или  вовсе  растаять  кубиком  рафинада  в  стакане  чая,  -  фундаментальные  законы,    судя  по  рассказам  родителей,  допускали  подобные  парацельсовы  трансмутации,  но  с  поясняющим  прибавлением:  в  качестве  справедливой  кары  за  непослушание  и,  опять  же,    лживость.
             В  то  же  время  предметы  неодушевленные  также  способны  были  притворяться,  искушать  и  провоцировать    простодушных  и  доверчивых.    Вкуснейшая  шоколадка  могла  вызвать  жестокий  понос,  красивое  стеклышко  норовило  порезать  палец,  веселый  огонек  спички  ;  нестерпимо  обжечь.  Новые  ботинки  промокали  в  первый  же  дождик  и  вообще  плохая  погода  случалась  намного  чаще  хорошей.  А  некоторые  особенно  нужные  вещи  попросту  исчезали,  чтобы    досадить  своему  владельцу.  Куда,  скажите  на  милость,  мог  подеваться  любимый  почти  милицейский  свисток  с  горошиной?  Виктор  искал  его  весь  вчерашний  день,  обшарив  даже  пыльные  подкроватные  регионы.  Нет,  свисток  не  был  потерян,  а  именно  исчез.
Никому  и  ничему  нельзя  было  доверяться  полностью.  Лишь  две  абсолютно  надежные  опоры  существуют  в  этой  зыбкой  вселенной    -  отец  и  мама.    Они  -  всё  и  навсегда.
             Виктору  совершенно  необходима  была  твердая  вера  в  их  неизменность  и  вечность.  Он    и  раньше  задумывался  над    структурой  мира,  построенного  персонально  для  него,  и  она  представлялась  ему  единственно  возможной  и  наилучшей,  а  свои  собственные  небезупречные  отношения  с  этим  миром    объяснял  тем,  что  слишком  мало  знает  и  даже  не  умеет  читать.  Теперь  же  ему  казалось,  что  совершеннейшая  конструкция,  внешним    блеском  отвлекая  восхищенные  взоры,  скрывает  тонкие,  но  опасные  трещинки  в  своем  основани  и,  что  страшнее  всего,    он  сам,  будучи  центральной  частью  этой  конструкции,  быть  может,  является  самым  ненадежным  ее  элементом.
             А  на  периферии  сознания  вихлялись,  дразнились  и    корчили  рожи,  подлые  мыслишки-червячки,  вопросы  с  подвохом  и  крамольные  выводы.  Например:    если  ленькина  мама  -  врунья,  тогда  она  не  совсем  человек.  Виктор  слышал  недавно  из  уст  собственной  мамы  нелестные  суждения  о  соседке.  Собственно,  сказано  было  без  обиняков:  "Эта  Галина  соврет,  дорого  не  возьмет."    Вместе  с  тем    и  мама,  и  отец  ежедневно  с  упомянутой  Галиной  здоровались,  разговаривали  с  ней  как  ни  в  чем  не  бывало  и  даже  улыбались  при  этом  приветливо.  Означает  ли  это,  что  родители  не  всесильны,  если  им  приходится  быть  вежливыми    с  этой    ничтожной  сущностью?  Отчего  не  сказать  ей  в  глаза:  "Зачем  ты  врешь?  Не  разумеешь,  тля,  кто  пред  тобою?  Щелкну  пальцами,  и  превратишься  в  муху  навозную."
Сам  Виктор,  не  имея  ничего  против  тети  Гали,  так  бы  и  поступил.  Зачем  дерет  Леньке  уши?  Он  хоть  и  ненастоящий,  и  придуман  для  развлечения  Виктора,  а  все  же  и  ему  больно.  Полетала  бы  тетя  Галя  мухой-зеленухой  по  помойкам  с  недельку,  узнала  бы,  небось,  каково  это,  быть  маленьким  и  беззащитным.
             Но  взрослые  вели  свою,  непостижимо  сложную  игру,  в  которой  не  было  твердо  установленных  правил,  и  призом  за  выигрыш  могло  оказаться  нечто  такое,  что  не  всякому  и  даром  надобно.  Не  являются  ли  частью  этой  игры  и  некоторые  сведения,  получаемые  от  родителей?  В  частности,  истории  о  том,  что  якобы  происходило  до  его  рождения,  то-есть    до  сотворения  мира.
             Виктор  не  знал,  как  к  ним  относиться.  Совершенно  невозможно  представить  ребенком  отца  -  огромного,  надежного,  пахнущего  по  утрам  земляничным  мылом,  а  после  работы  -  терпким  потом  и  впитавшимся  в  пиджак  чужим  табачным  дымом.  Не  легче  увидеть  девочкой  маму,  тоже  большую,  но  иначе:  плавную,  мягкую,  с  гладкой  белой  кожей,  с  каштановой  тяжелой  косой,  которую  он  недавно  научился  ей  заплетать...  Воображение  давало  сбои;  вместо  детей  получались  уменьшенные  копии  взрослых,  карлики  вроде  того,  виденного  как-то  на  автобусной  остановке  несчастного  уродца  с  квадратной  головой  и  злыми  глазами.
             Сознавая  неразрывную  связь  прошлого  не  только  с  настоящим,  но  и  будущим,    Виктор  относился  с  недоверием  ко  всему,  с  чем  не  могло  совладать  его  воображение.  Опыт  прошлого  подсказывал  стратегию  поведения  в  настоящий  момент  и  предоставлял  информацию  для  моделирования  будущего.  Надкусить  конфету  "Раковые  шейки"  -  одно  дело,  а  красный  карандаш  -  совсем  другое.  Пока  что  все  зубы  у  Виктора  на  месте,  но  в  том,  что  они  способны  ломаться,    сомнений  нет.  А  вот    долговязая    задавака  Леля  со  первого  этажа,  которой  Виктор  втайне  симпатизировал,  вцепилась  зубами    в  незнакомую  карамель,  и  -  прощай  навек  передний  зуб  и  девичья  краса.  Но  дело  не  в  ней,  а  в  том,  что  сам  Виктор  не  был  защищен  от  подобной  беды  ничем,  кроме  собственной  сообразительности  и  знания  свойств    мира,  который  ему  дарован.
             Получается,  прошлое  -  самая  важная  на  свете  вещь,  а  его  намеренное  и  корыстное  искажение  -  страшное  и  подлое  оружие.  К  примеру,  что  стоит  ему,  Виктору,  подменить  приобретенное  безвестным  храбрецом  знание  злонамеренной  выдумкой,  уверив  конопатую  и  косенькую  Ирку  (это  ей  в  спину  полагалось  декламировать:"Один  глаз  -  на  Кавказ,  а  другой  -  на  Арзамас"),  в  том,  что,  допустим,  нафталин  -  это  не  только  вкусно,  но  и  полезно?  Что  двух  едко  пахнущих  кружочков  достаточно,  чтобы  навсегда  избавить  от  косоглазия?..  А  ведь  поверит,  глупая,  проглотит  отраву.  И,  несомненно,  помрет  в  корчах,  совсем  как  тот  фашист  в  кинофильме  про  войну.  А  взрослые  скажут:  "Это  же  надо  было  додуматься!  Дурочка  какая..."  И  никто  не  догадается,  что  убил  ее  несколькими  безобидными  словами  маленький  мальчик,  ее  приятель.  Убил  просто  так,  из  любопытства.  Так  же  легко,  как  прошедшим  летом  оторвал  у  кузнечика  ножку,  чтобы  проверить,  как  получится  у  того  скакать  с  одной  оставшейся.  Сейчас  Виктор  понимал,  что  кузнечику  было  страшно  и  больно.  Просто  оттого,  что  он  такой  маленький,  его  плача  никто  не  слышит.  А  он,  Виктор,  как  выяснилось,  способен  не  только  лгать,  но  и  причинять  страдания,  и  даже  лишать  жизни,  оставаясь  безнаказанным.
             От  осознания  собственного  могущества,  да  еще  такого  ужасного  рода,  Виктору  стало  нехорошо.  Предчувствия  чего-то  очень  плохого,  ворочаясь  под  грудиной,  вызывали  странную  тошноту.
             Он  может  быть  опасным  для  других  людей.  И...  и  даже  для  своих  родителей?..
Он  не  станет  делиться  этими  мыслями  ни  с  кем  никогда.  Он  -  трус.  Но  лучше  уж  быть  трусом,  чем  чудовищем.  Если  родители  узнают,  что  у  него  в  голове...    От  него  откажутся.  Мама  однажды  грозила  ему  отречением  и  за  несоизмеримо  меньшую  провинность.  Он  рискует  остаться  в  полном  одиночестве,  а  это  хуже  смерти.  Он  не  может  представить,  как  это  -  совсем  один  в  огромном  и  не  слишком  благосклонном  к  нему  мире,  а  вот  смерть  вообразить  нетрудно:  заснул,  а  все  тебя  жалеют;  смерть  вовсе  не  страшна,  просто  быть  мертвым  скучно.  Значит,  придется  молчать,  терпеть  и  бороться  с  собой.  Всю  свою  бесконечно  долгую  жизнь.  

             Не  следует,  разумеется,  думать,  будто  Виктор  свободно  оперировал  категориями,  предпосылки  его  были  обоснованны,  а  силлогизмы  -  безупречны.  Все  на  самом  деле  проще:  пронесся  в  его  стриженной  под  полубокс  голове  пестрый  вихрь  образов,  всплеснулся  страх  -  на  несколько  неприятных    мгновений,    и  погас,  укрощенный  волевым  решением,  первым  из  многих  важнейших  решений,  предстоящих  ему  в  будущем.  И  Виктор  успокоился,  схватил  подаренный  сегодняшним  утром  замечательный  грузовичок-самосвал,  почти  настоящий,  из  железа  с  резиновыми  колесами,  выбежал  из  комнаты  и,  где  вприпрыжку,  а  где,  скользя  по  волнистому  линолеуму  как  по  льду  войлочными  подошвами  своих  уже  тесноватых  тапочек,  помчался  по  длинному,  словно  улица,  коридору  в  самый  его  конец,  где  справа  от  облупленной  двери  в  туалет  находилась  дверь  еще  более  замызганная,  ведущая  в  ленькину  комнату.
             За  тяжкими  раздумьями  о  нелегкой  своей  планиде  Виктор  едва  не  позабыл,  что  сегодня  -  четвертый  по  счету  день  его  рожденья,  случающийся,  увы,  один  раз  в  году,  и  мама,  отправляясь  в  "Гастроном"  за  тортом,  посоветовала  имениннику  пригласить  приятеля  к  вечернему  чаю.  А  еще  ему  не  терпелось  похвастаться  новым  самосвалом,  самым  лучшим  на  свете.

адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=488306
дата надходження 26.03.2014
дата закладки 07.04.2014


Алексей Мелешев

Еще и еще

В  макулатуру  -  мудрость  книжных  полок,
В  осколки  –  лицемеры-зеркала!
Постылый  долг,  что  был  так  стыдно  долог,
Я  –  рукавом,  как  крошку  со  стола.
         Все  растерять,  рассеять,  растранжирить,
         Как  в  день  последний  перед  первым  днем,
         В  своем  привычном  оставаться  мире,
         Воображая,  будто  я  не  в  нём...
Приветит,  как  с  похмелья  полстакана,
Уняв  трясенье  сердца  и  руки,
Шалава-воля  гостьею  незваной...
Впущу    ее,    шепну  ей  «Помоги»,
         А  мне  она,  с  ухмылочкой  кривою:
         «Да  знаю,  знаю...  Снова  -  вечный  бой?..»          
         И    я  опять  не  в  дружбе  с  головою,
         Но  в  мире  и  в  согласии  с  собой.
Расстегиваю  «молнии»  и  кнопки  -    
В    надежде,  в  вере,    что  твоя  душа
К  моей  прильнет  застенчиво  и  робко...  
И  как  же  оболочка  хороша!
         Открыта  будь  со  мной  и  откровенна,
         Я  так  постигну    истину  нача’л,
         Чтоб  пуговиц  картечь  хлестнула  в    стену
         И  чтобы  шелк  под  пальцами  трещал!
Пусть  с  волей  в  связке  мой  невнятен  разум
И  только    на  эмпирику  расчет,
Но  если  не  познаю  с  первым  разом,
Перекурив,  попробую  еще.

адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=490083
дата надходження 03.04.2014
дата закладки 04.04.2014


Алексей Мелешев

К бою!. .

Итак,  назначена  война.                                                                                            
Когда  и  с  кем,  еще  не  знаю,                                                                                
Но  смерть  в  бою  -    дорога  к  раю,                                                        
И  для  меня  она  одна.                                                                                            
В  руке  -  топор,  (не  меч,  не    шпага),                                                                        
В  башке  -  девиз  «Назад  ни  шагу,                                                    
Рубить  до  смерти,  пить  до  дна!»
         Пока  неведомы  враги,                                                                                                                  
         Надеюсь  только,  что  достойны...                                                                                      
         Из-за  чего  такие  войны?                                                                                                      
         По  пьяни.  Чаще  от  тоски...                                                                                                      
         Да  просто  так,  -  неймется  что-то,                                                                                        
         Устал,  размяться  мне  охота,                                                                                                  
         А,  может,  встал  не  с  той  ноги.
Стремится  к  подвигам  душа:                                                                                
А  ну,  герой,    спали-ка  Трою!                                                          
А  что?  Легко!  Ломать  –  не  строить...                                                          
Один  вопрос:  а  на  шиша?                                                                                          
Не  в  ней  живет  моя  Елена,                                                                                                
А  в  городке  обыкновенном,                                                                                        
И  не  моя...  Но  –  хороша!
         Приехать,  глянуть,  победить?..
         Отбить  у  местного  Приама?..
         Уж  он  силен...  А  я  –  упрямый,
         И  тут  мне  «быть  или  не  быть».
         Пусть  станет  пирровой  победа,                                                                                    
         В  могилу  лечь  приятней  летом,                                                                                                              
         Но  это  надо  заслужить.  
Вдобавок  морду  б  я  набил                                                                                  
Пока  невидимому  Ксерксу...                                                                            
С  утра  не  пил.  Но  давит  сердце...                                                              
В  теснинах  личных  Фермопил                                                                            
Ни  отступить,  ни  размахнуться...                                                              
И  кофе  в  чашечке  на  блюдце,                                                                          
Так  недопитым  и  остыл.                                                                        

адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=489143
дата надходження 30.03.2014
дата закладки 03.04.2014


Алексей Мелешев

"Черный лев …" Гл. 3 ч. 1

ЧЕРНЫЙ  ЛЕВ  В  ОРАНЖЕВОЙ  ТРАВЕ,  фрагменты  неоконченной  книги.




             Вселенная  Виктора  росла  и  взрослела  вместе  с  ним.  Запаздывание  в  ее  развитии  Виктор  заметит  еще  не  скоро,  а  пока  что  он  едва  успевал  впитывать  и  удерживать  потоки  новых  сведений;  концентрические  сферы  познания,  подобно  кругам  на  воде,  разбегались,  не  сглаживаясь,  но,  напротив,  набирая  силу    новых  пространств  и  ушедших  времен.  Впрочем,  отдельные  сбои  в  функционировании  великой  машины  бытия  все  чаще  заставляли  его  задумываться  над  ее  усовершенствованием.

             Давно  освоена  комната,  в  которой  живет  он  сам  и  его  родители;  за  исключением  физически  недоступных  или  запретных  областей      в  ней  исследовано  все  -  от  щелей  меж  красно-коричневых  досок  пола  до  изразцовой  печи  с  замурованным  зевом.
             Обставлена  комната  самым  необходимым,  но  свободного  пространства  в  ней  все  равно  остается  не  много,  -  особо  не  разбегаешься.  Слева  от  входной  двери  -  шкаф  для  одежды  "славянского"  фасона  с  узким  зеркалом  в  левой  дверце,    буфет  и  комод.  Под  обширной  кроватью  со  спинками  из  никелированных  прутьев  с  похожими  на  погремушки  цацками  и  шариками  спрятались  два  толстых  чемодана;  своим  насупленным  видом  они  будто  просили  не  забывать,  что  это  пристанище  -  временное,  и  всей  семье  надлежит  быть  готовой  к  переселению  в  любой  момент.
             К  правой  стене  привалился  коровьим    боком  обеденный  стол  с  примкнувшей  к  нему  тройкой  скрипучих  венских  стульев,  дальше  -  тумбочка,  в  которую,  падая  ниц,  пряталась  швейная  машинка,  рядом  -  бледно-зеленый  диванчик  Виктора;  из-под  диванчика  конфузливо  выглядывала  эмалированная  посудина  известного  назначения,    предмет,  все  более  смущавший    своего    владельца,  когда  в  доме  случалось  быть  посторонним.
             На  подоконниках  красовались  герани  и  зазубренные  столетники  в  глазурованных  горшках;  на  комоде  -  роскошная  радиола,  прикасаться  к  которой  Виктору  строжайше  воспрещалось...  Что  еще?  Из  того,  что  на  виду,  интересна  фарфоровая  белка  в  обществе  стеклянного  оленя  (на  книжном  шкафу)  и  ковер  с  еще  одним  оленем,  призывно  ревущим  в  лесной  чаще  над  кроватью  родителей  (не  оленьих,  разумеется,  а  –  Виктора).
             Дверь  выпускала  из  комнаты  в  полутемный  туннель  коридора;  она  же,  соответственно,    позволяла  попасть  в  комнату  извне,  только  для  этого  ее  нужно  было  тянуть  на  себя  за  изогнутую  поворотную  ручку,  а  не  толкать  -  топологическая  особенность,  до  того  занявшая  однажды  Виктора,  что  его  продолжительные  опыты    со  слиянием  и  разъединением  пространств  вызвали  сильное  раздражение  соседей  и  неудовольствие  принявшего  их  жалобу  отца.  
             В  коридоре  были  и  другие  двери,    --    в  комнаты  прочих  жильцов,  в  ванную  каморку,  где  пахло  сыростью  и  "хозяйственным"  мылом  ,  а  лампочка  в    стеклянной  шишке  горела  еле-еле,  в  туалет,  где  пахло  совсем  нехорошо,  и  куда  Виктору  было  дозволено  наведываться  с  недавнего  времени  и  только  днем;  застекленная  дверь  в  кухню  всегда  распахнута  настежь,  но  Виктору  заходить  туда  разрешалось  в  исключительных  случаях,  принимая  во  внимание  опасность,  исходившую  от  натужно  шипящих  примусов,  обилия  кипятка  и  возможной  неловкости  соседок.  "И  вообще,  нечего  там  болтаться  маленьким  мальчикам."  До  позднего  вечера  из  кухни  плыли  слоеные  запахи  и,  прохаживаясь  по  коридору,  интересно  бывало  подпрыгнуть  повыше  над  духом  капустных  щей,  и  нюхнуть  котлетного  чаду.  Кроме  того,  запахи  эти  обстоятельно  докладывали  о  кулинарных  пристрастиях  и  неудачах  жильцов,  да  и  что  вообще  могло  оставаться  тайной  в  многосемейной  коммуналке...  Секреты  выживали    лишь  маленькие    как  тараканы.  А  жаль.  Виктора  чрезвычайно  привлекали  всяческие  загадки  и  тайны.  Вот  и  вчера,  играя  с  найденной  ранее  во  дворе  трехкопеечной  монетой,  он  уронил  ее  на  пол,  а  она  возьми,  и  провались  между  досок.  Теперь  этот  нечаянный  клад  был  тайной  Виктора.  Он  подозревал  также,  что  стал  не  первой  жертвой  коварной  расщелины,  и  как  знать,  не  лежит  ли  там,  в  подполье  целая  груда  монет,  к  которой  он,  того  не  желая,  добавил  свою  малую  толику?
             Неплохо  было  бы  на  время  уменьшиться  до  размеров  мышонка,  и  обследовать  закоулки  и  полости  всего  трехэтажного  дома.  Сколько  интересного  он  обнаружил  бы!..  Если  бы  вопрос  был  поставлен  ребром:  кем  он    хочет  быть,  великаном  или  лилипутом,  то  Виктор  недолго  бы  колебался.  Быть  неуклюжей  громадиной  может  хотеться  только  распоследнему  дураку.  Ну,  разве  что  --  на  полчасика,  чтобы  отколошматить  хулигана  Славку  Коростылева  из  первого  парадного,  а  после  того  уменьшиться,  юркнуть  в  крысиную  норку  и  посмеиваться  оттуда,  наблюдая,  как  он,  хныча  и  размазывая  сопли  по  своей  блинообразной  физиономии,  уже  не  грозный,  а  жалкий,  тщетно    пытается  вызвать  сочувствие,  но  его  рассказу  о  великане  никто  не  верит,  над  ним  потешаются,  и  вот    в  этом-то  и  заключался  смысл  экзекуции.

             Все    находящееся  за  пределами  комнаты  восхищало  Виктора    масштабами  и  грозной  мощью,  но  в  то  же  время  немного  пугало,  оттого  что  домашнее  всевластие  его  родителей    на  внешних  безбрежьях  не  было  абсолютным.  Оно  ослабевало  уже  во  дворе,  и  Виктор  не  слишком  давно  с  неприятным  изумлением  убедился  в  том,  наблюдая  с  подоконника,  как  отец  -  крупный,  уверенный  в  себе  властитель  мира  вступил  в  перепалку  с  прикорнувшим  на  крылечке  случайным  пьяницей  и  отнюдь  не  вышел  из  нее  несомненным  победителем,  хотя  и  не  уронил  достоинства;  пьяный,  утомившись  дискуссией,  преспокойно  разлегся  поперек  дороги  и  уснул,  а  отец,  пригрозив  нарушителю    милицией,  поднялся  в  квартиру  и  пояснил  взволнованной  супруге,  что  свою  часть  гражданского  долга  он  исполнил,  пускай  теперь  другие  займутся  этим  субъектом,  тем  более,  что  это  в  большей  степени  затрагивает  интересы  обитателей  первого  этажа  и  дворника  в  частности.
             Все  же  их  просторный  двор  с  неряшливыми  тополями  и  осокорями,  чьи  жилистые  корни  дыбили  и  рвали  старый  асфальт  дорожек,  с  круглой  клумбой,  похожей  летом  на  кремовый  торт,  а  все  остальное  время  -  на  огромную,  обрамленную  ломаным  кирпичом  кучу  слоновьего  навоза  (  сравнение  стало  возможным  после  посещения  Виктором  зоопарка),  с  притягательным  для  каждого  мальчишки  мусорником,  -  все  это  должно  было  входить  в  сферу  влияния  родителей,  поскольку  являлось  принадлежностью  дома.  Но  уже  улица  Водопьянова,  к  которой  дом  стоял  спиной,  и  все  прочие  улицы,  скверы  и  бульвары  подчинялись  собственной  конституции,  создавая  парадоксальную  ситуацию:  вызванные  из  небытия  волей  отца  и  мамы,  эти  декорации  к  спектаклю  для  единственного  зрителя  -  Виктора,  вместе  с  населяющими  их  статистами  не  испытывали  ни  бесконечной  благодарности  к  своим  создателям,  ни  благоговения  перед    их  сыном,  и  вовсе  не  стремились  им  всячески  услужить.  Напротив,  все  это  целиком  искусственное  окружение,  появившись  уже  в  готовом,  законченном  виде  (подобно  тому,  как  вполне  взрослый  кролик  с  голубым  бантом  на  шее    рождается  из  лоснящейся  шляпы  иллюзиониста),  сейчас  же  стало  самостоятельным  и  уверенным  в  себе,  если  не  сказать:  наглым.
             Вне  пределов  комнаты  отцу,  маме  и  особенно  Виктору  необходимо  было  соблюдать  множество  всяческих  правил  и  предосторожностей,  ибо  неприятности  и  даже  опасности  подстерегали  их  повсюду.  Отправляясь  на  прогулку,  следовало  должным  образом  одеться  и  обуться,  потому  как  погода  почти  всегда  бывала  плохой.  Переходя  улицу    легко  было  очутиться  под  колесами  автомобиля.  Двигаясь  по  тротуару,  --  быть  искусанным  бешеной  собакой,  обиженным    и  даже  побитым  хулиганами  и  украденным  цыганами  (к  каждой  ситуации  в  распоряжении  взрослых  имелся  подходящий  "случай  из  жизни").  Потерявшийся  в  таком  большом  городе  ребенок  мог  очутиться  в  детской  комнате  милиции,  откуда  рукой  подать  до  исправительной  колонии.  Очень  просто  также  упасть  и  сломать  себе  руку  или  ногу,  а  еще  что-нибудь  может  свалиться  с  ближайшей  крыши  прямо  на  темя.
             Даже  в  родном  доме  беспечность  могла  быть  наказана.  Виктор  отлично  помнил,  как  отец,  ремонтируя  настольную  лампу,  получил  такой  страшный  удар  электрическим  током,  что  упал  со  стула  и  энергично  произнес  несколько  незнакомых  слов,  которые  он,  опомнившись,  велел  Виктору  считать  неуслышанными  и  даже  несуществующими.
             Виктор  же  удивился  не  звучным  словам,  а  сокрушительной  силе  электричества.  Но  его  естественный  вопрос,  зачем  же  оно  такое  опасное,  только  пуще  разъярил  отца.  "А  каким  же  еще  оно  может  быть?!  -  прорычал  он,  растирая  ушибленное  плечо.  -  Здоровый  лоб,  а  такие  идиотские  вопросы!.."
             Виктор  тогда  очень  обиделся.  Можно  подумать,  это  он,  а  не  родители,  сотворил  мир  непредсказуемым  и  полным  ловушек.  Он  понимал  досаду  отца  на  им  же  самим  придуманное  электричество.  Он  даже  пожалел  его,  и  решил  впредь  по  возможности  помогать  родителям    в  их  каждодневной  нелегкой  борьбе  со  строптивыми  плодами  собственных  трудов.
             Вопросов  было  больше,  чем  ответов,  но  Виктор  и  не  помышлял  сдаваться.  Он  пытался  рассуждать,  выстраивать  логические  цепочки  и  изобретать  механизмы  борьбы  с  противоречиями.  "У  меня  есть  медвежонок,  он  мой,  мне  его  мама  купила,  -  говорил  он  себе,  устроившись  с  ногами  на  своем  диване  и  расположив  на  подушке  буро-малинового  тряпичного  Мишу.  -  Вчера  я  вылепил  из  пластилина  маленького  медвежонка  Мише  в  друзья.  Хотел  сделать  двух,  да  пластилина  не  хватило.  И  что,  в  один  прекрасный  день  этот  пластилиновый  может  и  Мишу  обидеть,  и  мне  гадость  сделать?  Не  нужен  мне  такой.  А  тебе,  Миша?"    Миша  молчит,  но  все  понятно  и  без  слов.  Ну  что  же...  Р-раз,  два  ,-  и  творенье  неумелых  рук    смято,  скатано  в  бугристый  комок,  отправлено  в  коробку.  Из  Ничего  вышел,  в  Ничто  ушел.  Вот  так  будет  справедливо.  Он,  Виктор,  -  творец  и  владыка,  ему  и  решать  судьбу  своего  детища.
Будь  у  него  пластилина  целый  ящик,  он  мог  бы  и  дом  вылепить,  и  целый  город.  Деревья,  голубей,  автомобили,  кинотеатры,  людей  и  все-все  на  свете.  И,    попробуй    кто-либо  взбунтоваться  против  него,  Виктор  мигом  бы  нашел  на  него  управу:  на  левую  ладошку  положить,  да  правой  прихлопнуть.  Не  хотите  со  мною  по-хорошему,  вылеплю  из  вас  какую-нибудь  дрянь,  чтоб  знали.
             Конечно,  пластилиновый  город  -  совсем  не  то,  что  настоящий.  Но  Виктор  и  не  ставит  себя  вровень  с  отцом  и  мамой.  Куда  ему,  малявке...  Вот  когда  он  вырастет,  и  придет  срок  и  ему  создавать  для  кого-нибудь  Вселенную...  Он  не  будет  столь  великодушен  к  возомнившим  о  себе  игрушкам,  нет.  Если  все  теперешние  сложности  проистекают  из  чрезмерной  доброты  родителей  к  неблагодарным  куклам,  то  Виктор  ничего  подобного  не  допустит.  Он  отыщет  способ  приструнить    этот  распоясавшийся  мир,  будьте  уверены.

             Опыт  знакомства  с  отдаленными  районами  родного  города  давал  основание  верить  в  реальность  дальних  стран;  воспоминания  о  событиях  полугодовой  давности  -  в  правдивость  рассказов  Бабушки  Лизы  о  тех  баснословных  временах,  когда  имели  хождение  золотые  червонцы,  вместо  электричества  в  лампе  горел  тот  самый  керосин,  что  заливают  в  примуса,  была  в  моде  песня  "Карапет  мой  бедный",  а  все  старики  и  старухи  были  молоды  и  полны  самых  светлых  надежд.
             Бабушка  Лиза,  мама  отца,    была  когда-то  девочкой  Лизой,  -  Виктор  уже  умел  проделывать  мысленные  преобразования,  позволяющие  представить  что-либо  или  кого-либо  в  ином  времени.  Одинокий  цветок  бальзамина  в  терракотовом  горшке  -  пунцовый  огонек,  вспыхнувший  на  полупрозрачном  ломком  стебельке,    несложно  вернуть  в  предварительное,  вчерашнее  состояние,  поскольку  память  о  еще  нераспустившемся  бутоне  свежа  и  устойчива;  неизмеримо  труднее  заглянуть  в  эпоху,  о  которой  имеешь  самое  отдаленное  представление.  Здесь  могли  оказать  помощь  вещественные  свидетельства,  и  наилучшими    из  всех  были,  несомненно,  фотографии,  эти  бесстрастные  тени  былого,  склонить  к  обману  которых  не  могли  даже  злостно  пририсованные  химическим  карандашом  усы  и  бороды.
             -  Это  ты?  -  допытывался  Виктор,  водя  пальцем  по  пожелтевшему  снимку  на  толстой  картонке  с  заломившимся  уголком.  -  А  это  деда  Василий?
Бабушка  Лиза  кивала,  улыбалась,  но  как-то  невесело.  На  фоне  аляповато  намалеванных  лебедей  и  водяных  лилий  напряженно  застыла  пара:  девушка  в  светлом  летнем  платье,  присобранном  выше  талии  и  похожем  на  ночную  рубашку  и  опершийся  с  показной  небрежностью  о  кривую  саблю  усатый  молодец  в  облегающей  грудь  гимнастерке,  надутых  галифе  и  остроконечном  суконном  шлеме.
             -  Он  -  красный  конник?  Буденновец?  -  уточнял  Виктор.  Бабушка.  подумав  немного,  соглашалась.
             -  Может,  чапаевец?  -  настаивал  Виктор,  исчерпывая  тем  свои  знания  о  Гражданской  войне.
             -  Нет,  Чапаев  на  Урале  воевал,  -  возражала  бабушка,  -  а  Василий  Степанович  -  у  нас,  в  южных  степях.
             -  Расскажи  про  войну,  ну  расскажи!  -  Виктор  спрыгнул  со  стула,  на  котором  сидел  "по-турецки"  и,  размахивая  воображаемой  саблей,  обскакал  обеденный  стол  спешным  аллюром  "три  креста".  Ему,  конечно,  было  известно,  где  воевал  дед,  и  бабушкины  повести  об  огневых  годах  он  заучил  наизусть,    однако  делал  вид,  будто  все  позабыл,  потому  что  ему    интересно  было  эти  истории  выслушивать  и  в  десятый  раз,  а  бабушке  Лизе  -  в  десятый  раз  рассказывать.
             -  А    будешь  смирно  сидеть?  -  спрашивала  бабушка  Лиза.
             -  Буду,  буду!  -  Виктор  быстренько  забирался  на  диванчик  и  замирал,  готовый  внимать.
             -  Было  это  в  двадцатом  году    в  одном  уездном  городке...  -  начинала  бабушка  Лиза.  -  Оттуда  незадолго  до  того  Вторая  бригада    выбила  махновцев,  и  штаб  эскадрона  Василия  Степановича  занял  дом  бывшей  городской  управы,  а  было  Василию  тогда  всего-то  пятнадцать  лет...
             Она  рассказывала  неторопливо,  не  сбиваясь  и  не  путаясь,  как  хорошо  заученный  урок,  и  лишь  когда  Виктор  требовал  оживляющих  подробностей,  она  запиналась.  Как  будто  пыталась    припомнить,  но  не  то,  что  якобы  видела  своими  глазами,  а      уже  рассказанное  в  предыдущий  раз,  чтобы  без  расхождений  увязать  меж  собой  эпизоды  необыкновенных  перипетий.  Тогда  Виктор  с  удовольствием  подсказывал,  а  бабушка  вздыхала,  наклоняла  слегка  голову  к  левому  плечу,  любуясь  внуком,    и  говорила  ласково:  "Вот  какой  ты  у  меня  молодец,  Витюша."

             Отец  Виктора      Богдан  Васильевич,    днем    преподавал  Историю  Партии  в  военном  училище,  а  все  остальное  его  время  отдавалось  до  крайности  важному  занятию    -  написанию  диссертации,  так  что    делам  домашним  редко  находилось  лишние  полчаса.  С  той  поры,  как  мама  Виктора  также  устроилась  на    работу,    все  попечительские  обязанности  над  Виктором  взяла  на  себя  "приходящая"  бабушка  Лиза  и,  будь  Виктор  человеком  взрослым  и  проницательным,  он  наверное  согласился  бы  с  тем  утверждением,  что  Елизавета  Егоровна    обрела  на  склоне  лет  смысл  жизни.  
             Что  такое  "диссертация"  и  зачем  она  нужна,  Виктору  никто  не  потрудился  объяснить,  и  он  вынужден  был  смастерить  из  тех  понятий  и  представлений,  что  нашлись  в  его  покамест  небогатом  хозяйстве,  подвижную  иллюстрацию  к  процессу    писания  таинственной  "дис-с-сертации":  склонившись  над  столом,  отец,  сосредоточенный  и  серьезный,  водит  авторучкой  с  большим  золотым  пером  по  нелинованному  листу  бумаги;  у  него  явно  что-то  не  ладится,  ведь  в  противном  случае  он  начертал  бы  это  слово  так  же  быстро,  как  любое  другое,  и  отец  хмурится,  морщит  лоб  с  ранней  залысиной,  бормочет:  дисс,  диссс,  дисссе..."    Множатся  черные  завитки  на  листе,  растет  стопка  листов  уже  испорченных,  но  картаво  лающая  "ртация"  все  никак  не  выводится  сияющим  пером;  золотой  клювик  торопливо  склевывает  с  бумаги  зерна  буковок,  но  те  упрямо  возникают  неведомо  откуда,  и  нет  им  числа.  Иногда,  гневно  нахмурившись,  отец  все  же  одерживает  победу  местного  значения,  свистящим  росчерком  рассекая  пополам  целые  строчки,  и  тогда  перепуганные  буквы  приходят  к  повиновению,  и  перо  уже  не  долбит  страницу,  а,  едва  слышно  гудя,  скользит,  с  пользой  отдавая  из  своего  зобика  проглоченные  ранее  чернила.
             Когда  Виктор  научится  читать  и  писать,  он  обязательно  придет  отцу  на  помощь.  Он  возьмет  самые  черные  чернила,  вооружится  самой  острой  ручкой  и  пригвоздит  к  бумаге  обмочившуюся  от  страха  вертлявую  гадючку  "Дисс"  (не  она  ли,  латунная,  притворившись  ременной  пряжкой,  как  до  того,  в  офицерскую  бытность  своего  обладателя  прикидывалась  деталью  парадной  амуниции,    затаилась  теперь  у  отца  под  животом?),  а  у  отца  появится  возможность  управиться  с  шелудивой  шавкой  "Ртацией".  Тогда  многолетний  труд  будет  благополучно  завершен,  отец  сможет  "свободно  вздохнуть"  и  заняться  с  Виктором  чем-нибудь  очень  интересным  -  склеиванием  из  бумаги  самолетов  или  какой-нибудь    новой  особенно  увлекательной  игрой,  о  существовании  которой  Виктор  еще  даже  не  подозревает.  

             Виктор  не  слишком  свободно  ориентировался  в  числах,  но  кое-что    уже  усвоил.  Четыре  -  это  мало.  Пять  -  больше.  Пять  лет  исполнилось  ему  в  июне,  а  шесть  лет  "стукнет"  будущим  летом,  но  что  делать  тем  неудачникам,  чьи  дни  рождения  приходятся  на  зиму?  Скажут  какому-нибудь  бедолаге:  "Эх,  парень,  тебе  уж  пять  зим,  а  ты..."
Десять  -  много.  Десять  -  число  пальцев  на  обеих  руках,  а  их  столько,  что  разом  со  всеми    и  не  всегда  разберешься.  А  если  добавить  десяток  пальцев  "ножных"?..  Сто  -  это  очень  много.  Бабушке  Лизе  пятьдесят  семь  лет.  Число  это  ничего  не  сообщало  Виктору  кроме  того,  что  это  тоже  очень  много,  хотя  и  меньше  ста.  Много  лет  -  старость.  Следовательно,  бабушки  и  дедушки  бывают  только  старыми.
             Елизавета  Егоровна  роста  невеликого,  не  худая,  а,  скорее,  полная.  В  ее  движениях  нет  стремительности,  но  и  медлительной  ее  назвать  нельзя.  Что  бы  она  ни  делала  -  хлопотала  ли  на  кухне,  гладила  белье,  вязала  нескончаемый  шарф  (набрасывала  петельки,  вела  счет,  шевеля  губами,  и,  не  выпуская  из  рук  мелькающих  звонких  спиц,  тыльной  стороной  левого  запястья  подхватывала  съезжающие  с  носа  очки),  или  просто  шла  по  тротуару  с  кошелкой,  полной  краснощеких  яблок  -  все  получалось  у  нее  ладно  и  ловко,  без  лишней  суеты.  Она  и  лечила  внука  по-своему:  смазав  ему  темя  подсолнечным  маслом,  соскребала  затем  твердым  гребешком  пластинки  желтоватой  отслоившейся  кожи,  --    лепик,  как  она  называла    эту  странную  детскую  болезнь  или  просто  проходящую  с  возрастом  особенность.  А  еще  с  ловкостью  продавщицы  бакалейного  отдела  сворачивала  кулечком  тетрадочный  лист,  поджигала  его  и  смазывала  Виктору  вечные  его  заеды  образовавшейся  в  опаленном  бумажном  хвостике  капелькой  огненной  смолы.  
             Она  очень  редко  сердилась,  и  даже  когда  Виктор,  расшалившись,  откалывал  что-нибудь  вовсе  уж  за  рамки  выходящее,  лишь  качала  укоризненно  головой    и  говорила:  "Ах,  Витя,  ну  что  же  ты  этак?..  Что  с  тобой  творится,  мальчик  ты  мой?",  снимала  старомодные  свои  очки  с  дужкой,  скрепленной  замусоленным  лейкопластырем,  вздыхала  и  отворачивалась.  Тогда  Виктору  становилось  нестерпимо  ее  жаль,  потому  что  -    мучная  пыль  седины  на  гладко  зачесанных  назад  и  стянутых  на  затылке  в  тугой  узелок  волосах,    морщины  и  малиновые  крошечные  прожилки  на  щеках  и  что-то  поскрипывает  у  нее  внутри,  когда  она  с  непонятным  Виктору  усилием  встает  со  стула.  Это  только  с  расстояния  она    выглядит  цветущей  румянцем,  а  приглядишься  вблизи,  и  сразу  хочется  ее  пожалеть  и  сделать  ей  что-нибудь  очень  приятное.  Она  у  Виктора  единственная  и  самая  лучшая,  бабушка-оладушка.
Бабушка  Лиза  и  дед  Василий  жили  неподалеку,  в  трех  остановках  трамваем.  У  них  своя  отдельная  “кооперативная”  –  непонятное,  но  забавное  слово  с  пружинистым  хвостиком,  --квартирка,  полученная,  как  сказал  однажды  отец  с  дикторской  интонацией,  "за  особые  заслуги  перед  партией  и  правительством",  а  мама,  насмешливо  фыркнув,  дополнила:  "...и  лично  товарищем  Петрухиным..."
             Несмотря  на  географическую  близость,  с  дедом  Виктор  познакомился  сравнительно  недавно.  Василий  Степанович  с  самого  начала  был  недоволен  выбором  сына    и  невестку  не  жаловал.  Почему  так,  он  не  считал  нужным  объяснять.  Тем  более  не  пришлось  ему  по  вкусу    то,  что  его  Елизавета  озаботилась  чужим  хозяйством  в  очевидный  ущерб  дому  собственному.
Недовольство  его  достигло  критической  отметки  к  концу  второй  недели  бессменной  вахты  Елизаветы  Егоровны.  С  самыми  решительными  намерениями  он  направился  на  улицу  Постышева,  где  в  доме  под    номером  3/11,  стоявшем  боком  к  улице  имени  полярного  летчика  Водопьянова  и  проживал  его  сын  Богдан  с  семьей,  умыкнувшей  теперь  и  чересчур  добрую  свекруху.  Человек  нелюдимый  и  не  склонный  к  публичным  выражениям  чувств,  он  вынужден  был  отступить  сейчас  от  жизненных  правил,  чтобы  дать  укорот  обнаглевшим  родственникам  и  вернуть  дезертировавшую  супругу  на  законное  место  проживания.
             Поднявшись  на  третий  этаж,  он  без  предупредительного  стука  и  прочих  условностей  вошел  в  комнату,  и  сходу  направился  к  сгорбившейся  за  швейной  машинкой  бабушке  Лизе.  Сына  Богдана  дома  не  было,  а  на  невестку  он  даже  не  взглянул.  Он  выставил  перед  собой  свою  буковую  с  гуцульскими  насечками  и  ромбами  трость  и  та    чудовищным  продолжением  гневного  указательного  пальца,  нацелилась  бабушке  Лизе  в  беззащитную  спину.  "Лизавета!.."  -  проскрежетал  он  треснувим  на  последнем  слоге  голосом,  и  светлые,  глубоко  запавшие  глаза  его  стали  совсем  белыми.  Он  сделал  еще  шаг,  поравнявшись  с  оцепеневшей  мамой  Виктора,  когда  из-под  стола  выскочил  вдруг  мальчонка  в  коротких  штанах  с  помочами  и  выбившейся    фланелевой  рубашечке,  подкатился  ему  под  ноги,  ухватил  за  брючину    и  восторженно  крикнул:  "Деда  Вася  пришел!  А  я  тебя  узнал,  ага!"
             Грозная  палка  медленно  опустилась.  Василий  Степанович,  щурясь  разглядывал  бойкого  дитятю,  потомка,  продолжателя  рода.  Затем    присел,  кряхтя,  на  корточки,  взял  жесткими  пальцами  мальчика  за  подбородок,  но  тут  же,  смутившись,  отпустил,  и    неожиданно  для  себя  сказал:  "Ну,  Витя  Богданович,  что  ж  ты  в  гости-то  не  заходишь?"  И,  вовсе  уже  смешавшись,  проворчал  в  сторону:  "Ну,  здравствуй,  дочка.  Что  ж  вы  с  Богданом  от  меня  такого  орленка  прячете?  По  воскресеньям  уж  можно  было  бы  заглядывать,  небось  не  за  морем  живем."
Таким  образом  давняя  неприязнь  если  и  не  ушла  совсем,  то  приняла  форму  вежливой  терпимости.  А  Виктор  радовался  новому  приложению  своих  познавательных  тяготений,  так  как  отныне  дважды  в  месяц  он  с  бабушкой  Лизой  посещал  новообретенного  родича.

             Василий  Степанович,  невзирая  на    преклонный  возраст,  преклоняться  перед  Его  Величеством  Временем  не  желал    и  в  извечной  стариковской  войне  с  неумолимыми  годами  занимал  хорошо  укрепленную  позицию  человека,  которому  нет  никакого  дела  до  того,  что  творится  за  каменными  стенами  его  бастиона.    Всяческие  новые  веяния,  проистекающие  из  ослабления  "генеральной  линии",  он  презирал  и,  хотя    выписывал  "Правду",  главная  газета  страны  стала  для  него  почти    юмористическим  чтением.
             Не  прилагавший  ни  к  чему  чрезмерных    усилий,  и  оттого,  наверное,  сохранивший  здоровье  и  неубывающую  энергию,  в  аккуратных  "молотовских"  усах,  коренастый,  вислоплечий,  крепко  пропахший  кислым  "Беломором",  он  и  нынче  не  растрачивал  себя  на  пустяки.  Пределы  дома  он  покидал  только  в  случаях  особой  надобности,  как  то:  выбить  у  родной  и  по  гроб  жизни  ему  обязанной  советской  власти  очередную  льготу,  привилегию,  юбилейную  медаль,  дармовую  путевку  в  хороший  печеночный  санаторий  или  бесплатный  слуховой  аппарат.  Ящики  его  письменного  стола  были  переполнены  этими  знаками  внимания  признательного  государства;  неиспользованные  путевки  хранились  отдельной  аккуратно  увязанной  пачечкой  по  соседству  с  толстой  пачкой  старых  облигаций  безвозвратного  госзайма;  слуховые  приборчики  покоились  в  своих  коробочках,  -  слух  у  Василия  Степановича  всегда  был,    отменным.
             Виктору  в  гостях  у  деда  было  скучновато.  Книг  с  интересными  картинками      не  находилось,  волшебный  приемник,  показывающий  кино  -  те-ле-визор,    дед  не  приобрел  из  принципиальных  соображений,  кавалерийской  шашки    и  именного  "маузера"  вопреки  надеждам    в  наличии  не  оказалось,  и  вообще  не  разрешалось  ничего  трогать  без  спросу,  особенно  фикус  с  толстыми  глянцевыми  листьями,  которые  должны  были  интересно  хрустеть  на  зубах.  
Какое-то  время  Виктор  слонялся  по  комнате,  рассматривая  многочисленные,  но  не  очень  интересные  фотографии  на  стенах  или  похожие  на  теремок  ходики  с  кукушкой,  якобы  в  них  живущей,  но  показываться  не  желавшей,  и  оттого,  что  маятник    раскачивать  было  некому,    ходики  всегда  показывали  одно  и  то  же  время  -  без  семи  минут  то  ли  полдень,  то  ли  полночь.  Были  в  доме  и  другие  часы,  живые,  похожие  на  мамину  круглую  пудреницу.    Дед  Василий  по  особой  просьбе  извлекал  из  глубокого  кармана  галифе  и,  отщелкивая  плоскую  крышечку,  показывал  нацарапанные    с  ее  изнанки  слова.  "Товарищу  Ве  Се  Дорохову  за  беззаветную  службу,  -  раздельно  читал  дед,  -  от  товарища  Ге  Я  Марудера,  уполномоченного  представителя  Реввоенсовета...  Ну,  дальше  тебе  не  надо.  А  кто  этот  самый  Ве  Се  Дорохов,  знаешь?  То-то  же.  Ты  уж  старайся  не  постыдить  фамилию."  -  И  прятал  часы,  потому  что  такая  вещь  -  не  забава.
             Затем  наступало  время  пить  чай  с  вареньем    или  свежими  яблоками,  мелко  нарезанными  в  кипяток.  Виктору  больше  всего  нравилось  айвовое  варенье,  но  уведомлять  об  этом  он    не  осмеливался,  и  пил  что  дадут.  Конфет  и  пряников  в  этом  доме  не  водилось  совсем,  поскольку  дед  баловство  не  одобрял.
           На  прощание  Василий  Степанович  устраивал  внуку  конно-спортивное  представление:  усаживал  Виктора  на  свое  твердое  колено,  обтянутое  порыжевшим  "хаки",  и  ритмично  подкидывал,  притопывая  ногой  по  скрипучему  паркету.  Иной  раз,  когда  тому  предшествовали  дополнительные  к  чаю  "наркомовские"  из  наполненного  всегда  на  две  трети    графинчика,  действо  приобретало  ценимый  Виктором  натурализм,  и  наколенная  скачка  сопровождалась  сиплым  вокалом  о  красных  конниках,  степных  далях,  пулеметных  тачанках  и  алых  стягах.  Левая,  поврежденная  в  давней  битве  рука  деда  придерживала  Виктора  за  пояс,  правую  же,  напряженную,  он  отставлял  вверх  наискось,  отмахивая  над  головой  на  раз-два-три.  Встопорщивалась    щеточка  прокуренных  усов,  и  встрепывался  легкий  белый  чуб  над  обсыпанным  старческими  веснушками  лбом,  потому  что  Виктор  что  было  мочи    дул  деду  в  лицо,  создавая  "вихри  враждебные"  в  поддержку    тексту  знаменитой  песни.  Апофеозом  кавалерийской  атаки  бывал  всегда  пугавший  бабушку  Лизу  скрежещущий  вопль:  "Ур-ра!  Рубай  белого  гада!",  после  чего  Виктору  предлагалось  на  время  спешиться,  чтобы  не  "запалить  жеребчика",  -  предосторожность  излишняя  и  даже  обидная,  ведь  у  внука  и  в  мыслях  не  было  поджигать  дедову  коленку.
             Позже,  немного  поостыв,  старый  воин    прерывисто  распевал  куплеты  о  каких-то  непроизносимых  и  неведомых  "былинниках  речистых",  и  Виктор  ярко  и  отчетливо,  словно  в  утреннем  сне,  видел    волны  седого  ковыля  (еще  одно  непонятное  слово,  имеющее,  по-видимому,  отношение  к  старческой  хромоте  и  трудно  сопрягаемое  с  волнами),  -  и    развернувшаяся  во  всю  ширь  степь    с  цветной  журнальной  вклейки  превращалась  в  голые  и  грязные  поля  с  торчащими  кое-где  сухими  травинками,  потому  что  Виктору  слышались  "былинки  нечистые",  горько  сетующие  на  свое  в  том  безымянном,  осенним    ветром  выстуженном  поле,  горькое  одиночество.
             ...А  старик,  путая  слова,  все  пел,  и  свинцовый  взгляд  его  из-под  складчатых  век  устремлен  был,  минуя  внука,  сквозь  комнату  на  обрамленный  полированными  реечками  фотоснимок,  в  котором  опоясанные  ремнями  и  портупеями  военные  люди  столпились  и  окаменели  на  просторном  крыльце  с  резными  балясинами  под  флагом  со  странно  толстой,  будто  опухшей  от  пчелиного  укуса  пятиконечной  звездой.  

             Каждое  посещение  сурового  пращура  было  небольшим  событием  и  обогащало  Виктора  новыми  знаниями,  правда,  получал  он  их  большей  частью  в  пути,    через  окошко  трамвая  или,  если  погода  благоприятствовала,  -  непосредственно,  потому  как  пешая  прогулка  наилучшим  образом    "способствует  расширению  кругозора  и  укрепляет  мускулы  ног".  В  этом  уверил  Виктора  отец,  позабыв  при  этом    разъяснить,  что  за  штука  такая,  этот  "кругозор",  и  не  в  родстве  ли  он  с  позором,  законченно  круглым,  или  даже  всеохватным,  круговым.  Затрудняясь  по  каким-либо  причинам  дать  Виктору  на  его  очередной  вопрос  исчерпывающий  ответ,  отец  любил  повторять,  что    определенные  сведения  Виктор    получит  не  сейчас,  а  “со  временем”,  опять-же  уклоняясь  от  уточнений,  какое,  собственно,  время  он  подразумевает  и  вообще,  что  есть  Время.  

             Течение  собственного  времени  Виктора  воспринималось    еще  не  сплошным  потоком,  а  вереницей  вспышек,  неровной  пульсацией  эпизодов,  разновеликими  жемчужинами,  нанизанными  на  ниточку  памяти.  События  помельче  раскатывались  по  углам,  терялись,  и  то  были  счастливые  утраты  нестоящего;  главное  оставалось  с  ним  навсегда.
             Навечно  записано  в  память    посещение  зоопарка  и,  несмотря  на  давность  происшедшего  (минуло  с  того  чудного  летнего  воскресенья  уже  несколько  месяцев,  -  невообразимое  количество  дней,  но  еще  большее  -  часов),  Виктор  без  труда  мог  вызвать  и  заново  увидеть  в  мельчайших  деталях  со  всеми  сопутствующими  подробностями  любой  по  желанию  фрагмент  достопамятного  дня.
             Вот  грустная  обезьянка  с  фантастическим  проворством  взбирается  по  железной  сетке  к  самому  потолку  вольера,  чтобы  оттуда  бесстыдно    выставить  на  всеобщее  обозрение    ужасно  непривлекательный  свой  зад,  а  вот  большая  и  тоже  невеселая  птица  в  накидке  из  черных  перьев,    с  лиловой  плешью  и  непомерным  клювом,  таким  тяжелым,  что  ей,  бедной,    и  голову  не  поднять,  переминается  на  красных  бамбуковых  ногах.  За  клумбой  с  мясистыми  белыми  цветами  –  тесный  истоптанный  загон  со  скромным  осликом,  откровенно  лишним  и  потерявшимся  в  обществе  самоуверенных    крутозадых  зебр,  туго  обтянутых  полосатым  атласом  не  первой  свежести.  По  левую  руку  -  бассейн  с  крокодилом,  похожим  на  заплесневевшую  покрышку  от  грузовика,  по  правую  -  беспокойный  волк  бегает  по  тесной  клетке  взад-вперед,  одержимый  навязчивой  идеей  выбраться  на  волю...  И,  конечно  же,  лев.  Он  лежит,  отвернувшись  от  назойливого  внимания    посетителей,    великан  в  плену  у  карликов...  Он  понимает,  что  скулить  и  метаться  в  отчаянии  -  лишь  вызвать  унизительную  жалость.  Нет,  они  никогда  не  вернут  ему  свободу,  эти  похожие  на  макак  хитрые,  жестокие  и  мстительные  твари.  Он  мог  бы  легко  расправиться  с  ними  всеми  в  честном  бою.  Но  разве  макаки  бывают  честными?..
             "Вот  это  жизнь,  -  сказал  тогда  отец,  усаживая  Виктора  себе  на  плечи.  -  Работать  никто  не  заставляет,  охотится  не  надо,  знай  себе  полеживай,  с  боку  на  бок  перекатывайся.  Государство  и  накормит,  и  напоит...  Гляди,  в  углу  какая  костомаха  валяется.  Да  на  ней  мяса  еще  на  пять  котлет  хватит".    "Фу,  как  грязно,  -  морщилась  мама.  -  Запах  просто  ужасный.  А  все  же  жалко  его,  правда,  Богдаша?  Пойдем-ка  лучше  на  карусели  кататься."  "Да-а,  зверюга,  -  с  уважением  заметил  Богдан  Васильевич,  но  непонятным  оставалось,  что,  собственно,  восхищает  его  ,  -  молчаливая  гордость  царя  зверей,  или  же  его  способность  сожрать  в  один  присест  пуд  первосортной  говядины.  -  Не  дай  бог  с  таким  встретиться,  когда  он  не  за  решеткой.  -  Он  вернул  Виктора  на  землю.  -  Ну  что,  пошли?"  Виктор  обязан  был  вслух  согласиться  со  всем  сказанным,  но  в  этот  раз  он  смолчал.  Он  думал  о  том,  что  если  бы  удалось    каким  -нибудь  сказочным  путем  устроить  так,  чтобы    остаться  со  львом  наедине,  он  забрался  бы  к  нему  в  клетку,  и  просто  посидел  бы  рядом.  Пусть  страшная  кость  в  углу,  пусть  опилки  зловонные,  он  будет  сидеть  рядом  с  благородным  зверем,  осторожно  разбирать  пальцами  пряди  спутавшейся  шерсти  в  прекрасной  гриве  или  просто  говорить  с  ним,  чтобы  не  было  ему  так  тоскливо  и  горько.  Виктор  будет  просить  его  хорошо  кушать,  даже  если  нет  аппетита,  а  когда-нибудь  придумается  способ  вызволить  его  из  тюрьмы.    Да,  да,  Виктор  обязательно  найдет  такой  способ,  когда  подрастет  и  будет  многое  знать  и  уметь.  Он  твердо  это  пообещает.
             "Лев  -  царь  зверей,  -  пояснила  мама,  когда  они,  в  поисках  площадки  с  аттракционами,    шли  мимо  загонов  с  какими-то  копытными.  -  Он  родом  из  Африки.  Это  страшно  далеко  отсюда,  на  юге,  а  здесь  он  для  того,  чтобы  дети  и  взрослые  могли  им  полюбоваться...  О,  как  всегда,  очередь  на  карусель.  Будем  стоять?"
Если  это  называется  "хорошо",  -  подумал  Виктор,  -  то  что  же  тогда  "плохо"?,  и  заявил,  удивив  и  даже  встревожив  родителей:
             -  Не  хочу  я  на  карусель.  И  в  зоопарк  больше  не  пойду.

             Вторым  выдающимся  событием  недавнего  прошлого  был  воскресный  поход  на  вокзал,  где  Виктор  сразу  и  на  всю  жизнь  влюбился  в  паровые  локомотивы.  Они  были  черны  и  могучи.  В  их  животах  пылал  неугасимый  огонь,  их  размеры  поражали,  а  могучее  дыхание  оглушало.  А  уж  когда  они  трубили  во  весь  голос...
             Сердце  Виктора  замирало  в  восторге  и  сладком  ужасе,  подошвами  ног  он  слышал  дрожь  земли,  когда  гигант  приближался,  и  все  казалось,  будто,  еще  мгновение,  и  громадные  колеса  с  красными    дырчатыми  сердцевинами  соскользнут  с  гладкого  железа  пути  и,  двигая  стальными  локтями  рычагов,  застилая  небо  черным  с  седыми  прожилками    дымом,  локомотив  покатит  по  площади,  наперерез  перепуганным  трамваям  и  прочей  автомобильной  мелюзге...
             -  А  до  Ленинграда  он  доедет?  -  допытывался  Виктор,  призывая  свои  знания  в  области  отечественной  географии,  ограниченные  случайными  именами  городов  и  рек.  -  А  до  Волги?
             -  Запросто,  -  авторитетно  заверил  отец.
             -  А  до  Африки?  -  спросил  тогда  Виктор  с  напускным  равнодушием,  но,  волнуясь,  что  маленькая  хитрость  будет  раскрыта,  и  придется  обнаружить    свои  планы  на  будущее.
             -  До  Африки,  пожалуй,  не  доедет,  -  сказал  отец  и  почему-то  рассмеялся.  -  Во  всяком  случае,  с  этого  вокзала.  И,  кстати,  паровозы  -  это  не  современно.  Вчерашний  день  техники.  Скоро  все  поезда  переведут  на  электрическую  тягу.  Электровоз  -  вот  это  сила!  Пойдем,  покажу.  -  И  они  отправились  на  окраину  обширного  железнодорожного  хозяйства,  где  в  тупике  у  громадных  ворот  депо  действительно  застыл  в  безмолвном  оцепенении,  набираясь  сил  перед  дальней  дорогой,  новенький  бордовый  электровоз.  
             Но  грузный  трамвай-переросток  не  понравился  Виктору.  Грош  цена  всей  этой  красоте  и  мощи,  когда,  рабски  привязанный  к  тонкому  электрическому  проводу,  локомотив  может  быть  обездвижен  одним  лишь  небрежным  тычком  чьего-нибудь  пальца  в  кнопку  выключателя  где-нибудь  на  другом  краю  страны.  Ничтожный,  быть  может,  человечишко,  или  даже  случайный  проходимец  ткнет  в  пластмассовую  пуговку  шутки  ради,  и  электровоз  этот  замрет,  словно  сломавшаяся  игрушка.  А  у  паровоза  внутри  настоящий  живой  костер,  и  питать  его  можно  хоть  сухой  листвой,  хоть  старыми  галошами,  -  нашлись  бы  только  спички  и  обрывок  газеты  для  растопки.  
             “Современный”…  С  того  момента  хвалебный  будто-бы  эпитет  приобрел  для  Виктора  некую  двойственность,  потому  что  за  глянцем  поверхности  и  стремительностью  формы    могли  скрываться  немощь,  ненадежность,  отсутствие  собственного  характера  и  в  целом  –  обман.    Нет,    сердце  Виктора  (если  не  целиком,  то  немалой  своей  частью)  уже  навек  было  отдано  огнедышащим  машинам,  честным  трудягам,  в  чьих  усталых  железных  суставах  -  пыль  сотен  и  сотен  дорог,  городов  и  стран.  И  Виктор  видел  себя,  отважно  высунувшегося  из  окошка  паровозной  будки;  на  его  мужественном  повзрослевшем  лице  -  следы  копоти,  руки  -  на  рычагах.  Семафоры,  вскидываясь,  отдают  ему  честь,  встречные  поезда  приветливо  кричат.  Бешено  дергаются  шатуны,  гудят  рельсы,  упругий  ветер  тщится  сорвать  фуражку,  а  проворный  кочегар  знай  подбрасывает  уголь  в  ненасытную  огненную  глотку...  
             "Не  с  этого  вокзала"?  Как  же  так?  -  запоздало  удивился  Виктор,  -  ведь  в  городе  всего  один  вокзал.  С  какого  же  тогда?  Или  же  тайно  существует  еще  какой-то  особенный,  для  избранных?  Для  таких,  как  Виктор,  или  даже  только  для  него  персонально?..  Может  быть,  отец  намекнул  ему  на  некий  секрет,  обсуждать  который  преждевременно?  Если  это  так,  то  Виктору  предстоят  в  будущем  величайшие  открытия,  а  жизнь,  до  краев  наполненная  тайнами  и  раскрытиями  этих  тайн  -  самое  лучшее,  из  того,  что  вообще  может  быть.    Не  совсем  понятно,  правда,  почему    все  большие  открытия  отодвинуты  в  будущее  на  неопределенный  срок,  и  Виктору  предлагают  всё  какие-то  мелочи,  к  тому  же  не  всегда  приятные.
             Он  искал  этому  пояснение  и  оправдание,  и  кое-что  придумал.  Скажем,  если  бы  именины  праздновались  каждый  второй  день,  чередуясь  с  Новым  годом,  то  чем  бы  тогда  торжественные  дни  отличались  от  дней  будничных?  Куда    девать  горы  подарков?  Не  надоест  ли  питаться  одними  тортами  и  шоколадом?  Как-то,  будучи  в  гостях,  Виктор  пожадничал  и  уплел  в  один  присест  два  здоровенных  куска  кремового  торта.  О  да,  он  крепко  усвоил  урок.  Проснуться  среди  ночи  оттого,  что  живот  взбунтовался  и  уже  успел...    Право,  есть  эпизоды,  о  которых  лучше  не  вспоминать,  а  в  строгой  диете,  получается,  есть  свой  резон.
Любую  новую  информацию  Виктор  учился  сперва  пробовать  на  зуб:  съедобна  ли  эта  штука?  Нужна  ли  она  ему?  Расширит  ли  загадочный  "кругозор",  или  приведет  к    “революции”    в  животе?
             Он  знал  еще  очень  мало,  можно  даже  сказать,  -    почти  ничего  не  знал,  но  уже  не  бросался  со  щенячьим  энтузиазмом    по  первой  подвернувшейся  под  ноги  тропинке,  если  не  был  уверен,  что  тропинка  эта  ведет  в  нужном  направлении.  Внешний  Мир,  при  всей  своей  поверхностной  привлекательности,  имел  склонность  ко  лжи.  Об  этом  недопустимо  было  забывать.

адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=488087
дата надходження 25.03.2014
дата закладки 30.03.2014


Алексей Мелешев

Опять…

...Вновь    песней  завершен  звериный  вой,                                        
Опять  паденье  прервано  полётом,                                                    
В  неравный  бой  опять  с  самим  собой  -
Есть  в  этом    неестественное      что-то.
         Все  для  того  лишь,  чтобы  утонуть
         В  глазах  давно  знакомой  незнакомки  –
         Когда-нибудь,  наградою  за  путь
         По  кромке    льда,  подтаявшей  и  ломкой.
Доколе  же  придется  выбирать                      
Меж  «не  было»  и  тем,  чего  не  будет,                        
Не  умирать  ложиться  на  кровать,                                        
А  растворяться  -  что  во  сне,  что  в  блуде?..  
         Но  раз  уж      направление    в  зенит,
         То    после  только  падать  и  возможно...
         И  мысль  звенит:  ну  как  бы  изменить
         Привычный    вектор  противоположным?
Когда  б  и  вправду  –  каждому  свое,
Мне  –  твердь  земная,  небо  –    это  птицам,
Пить  бытиё  как  теплый  кофеёк,
Стареть  и  никуда  не  торопиться,
         И  просто  жить,  не  закрывая    зонт,
         Переступая  радуги  на  лужах...
         За  горизонт  шагать  ли  есть  резон,
         Коль  не  безумен,    а  слегка  простужен?..
Резона  нет,  и  в  том  моя  беда  -
Опять  собою    осуждён  и  выслан
Я  на  года    и  снова    в  никуда
За  то,  что  не  в  ладах  со  здравым  смыслом.

адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=488970
дата надходження 29.03.2014
дата закладки 29.03.2014


Алексей Мелешев

"Черный лев …" Гл. 3 ч. 2

           Несколько  дней  назад,  в  субботу  (тут  Виктор  растопырил  ладошки,  загнул  мизинец,  безымянный  и  средний  пальцы  на  левой  руке,  а  оставшиеся  превратил  в  дни  недели,  вспомнил  их  названия,  проверяя  себя,  и  убедился,  -  точно,  в  субботу  это  было),  возвращаясь  от  деда  Василия,  Виктор  с  бабушкой  Лизой  не  стали  дожидаться  трамвая,  а  решили  прогуляться  пешком,  тем  более,  что  погода  выдалась  просто  на  удивление:  в  небе,  еще  более  синем,  чем  оно  бывало  в  самый  погожий  летний  день,  висели  без  движения  разрозненные  перышки  облаков  и  замерла,  истаивая,  пуховая  полосочка  от  недавно  пролетевшего  самолета,  а  солнце,  хоть  и  лежало  низко,    отдавало  всю  накопленную  за  летние  месяцы  силу,  воспламеняя  окна  в  домах  текучим  яростным  огнем,  и  тем  же  огнем,  но  легким,  в  сочетаниях  желтого  с  красным,  наполняло  изнутри  каждый  удержавшийся  на  ветке  кленовый  лист
             Предстояло  пройти  одну  длинную  улицу  почти  до  конца,  свернуть  на  перекрестке,  а  потом  -  еще  раз,  в  переулок,  “срезав  угол”.  Узкий  тротуар  был  усыпан  каштанами    в  полураскрывшихся  зеленых  "ежиках"  и  уже  обнаженными,  лакированными,  приятными  на  ощупь,  неизвестно  на  что  пригодными,  но  от  этого  не  менее  желанными.  Виктор,  не  мешкая,  набил  ими  оба  кармана,  попытался  задействовать  также  бабушкину  сумочку,    получил  неожиданный  отказ  и  хотел  обидеться,  но  раздумал.  
             Занятый  каштанами  Виктор    не  сразу  сообразил,  что  они  каким-то  образом  очутились  на  незнакомой  улице  близ  входа  в  довольно  странное  здание.  Вместо  нормальной  крыши  его  увенчивали  короткие  башенки  с  пузатыми  луковичными  навершиями.  Виктору  доводилось  видеть  что-то  подобное,  но  издали,  и  мама  сказала  ему,  что  это  такой  особенный  дом,  где  старушки  молятся  богу.  "А  что  это?"  -  спросил  тогда  заинтересованный  Виктор,  и  услышал  нечто  удивительное:  старушки  кланяются  картинкам  и  бормочут  всякую  чепуху,  надеясь  на  чудеса,  которые    избавят  их  от  болезней    и  сделают  жизнь  счастливой  и  радостной.  Вдаваться  в  подробности  мама  не  пожелала,  и  Виктор  решил  соединить  новое  сведение  с  имеющимся  знанием  о  "сумасшедших",  которые  все  делают  не  так,  как  нормальные  люди,  а  совсем  наоборот:  надевают  штаны  через  голову,  плюются  из  окон  и  могут  искусать.
Зачем  это  баба  Лиза  привела  его  к  дому,  где  сумасшедшие  старушки?  Виктор  не  припоминал  за  собой  такой  вины,  чтобы  возникла  надобность  пугать  его  столь  экзотическим  способом.  А  вдруг  самой  бабе  Лизе  понадобилось  здесь  что-нибудь?  Непонятно  это,  и  даже  страшновато.
             -  Заглянем?  -  как-то  неуверенно  и  чуть  ли  не  просительно  предложила  бабушка  Лиза.  -  На  одну  минутку.  
             Виктор,  не  на  шутку  опасаясь  плюющихся  старух,  мужественно  согласился.  Они  прошли  сквозь  большие  затейливо  украшенные  двери,  и  тут  бабушка  удивила  Виктора  еще  раз,  сдернув  с  его  головы  беретик.
             -  Здесь  так  положено,  -  прошептала  она  ему  в  самое  ухо.  -  Веди  себя  тихо,  разговаривай  шепотом,  а  лучше  -  вообще  молчи.
             Изнутри  здание  оказалось  намного  большим,  чем  представлялось  Виктору.  И  очень  здесь  было  необычно.
             Собственно,  здание  было  одной-единственной  комнатой,  громадной,  полутемной  и  без  привычного  потолка.  Его  роль  выполняли  пустые  изнутри  башенки,  сквозь  узкие  оконца  которых  плоские  пыльно-золотистые  солнечные  лезвия,  упираясь  в  стены,  вырезали  из  смутного  полумрака  большие  безыскусно  написанные  картины  с  бородатыми  старцами.  Картины    располагались  слишком  высоко,  детали  не  разглядеть,  но  похожие  изображения  сплошь  покрывали  стены  и  даже  колонны,  подпирающие  свод.  Были  во  множестве  золоченые  витые  подставки  для  свечей,  какие-то  резные  рамки,  орнаменты  и  кисточки,  чудовищная  люстра  на  цепях,  но  вся  эта  роскошь,  сосредоточенная  в    странном  доме,  все  это  отгородившееся    от  светлого  и  открытого  мира  великолепие  было  ветхим,  тусклым,  облупленным,  пропитанным  тяжелым  сладковатым  ароматом,  поначалу  приятным,  но  быстро  утомляющим.
             Людей  внутри  находилось  немного,  они  большей  частью  тихо  толпились  в  дальнем  конце  помещения,  где  свечных  огоньков  и  зеленеющего  золота  было  погуще;  одни  просто  стояли,  понурившись,  другие  кивали,  обмахивались  собранной  в  щепоть  ладонью.  В  приглушенный  ропот  примешивался  неразборчиво-гнусавый  распев  чернобородого  дядьки  в  сказочно  богатом  халате  до  пят  и  не  менее  удивительной  высокой  шапке.  Дядька  размахивал  чем-то  блестящим  и  уговаривал  расположившихся  перед  ним  полукругом  старух  (но,  не  одних    только  старух,  -  отметил  Виктор,  -  попадались  среди  присутствующих  и  люди  совсем    даже  нестарые).  "Успокаивает,  -  догадался  Виктор,  -  просит,  чтобы  вели  себя  хорошо.  Так  это  и  есть  сумасшедший  дом?  Не  так  уж  тут  и  страшно.  Хотя,  с  другой  стороны,  кто  знает,  что  на  уме  у  этих..."  
             -  Баб,  пойдем  отсюда.  -  Он  потянул  бабушку  Лизу  за  рукав.  От  приторного  аромата  его  поташнивало,  и  вообще  было  ему  здесь  неспокойно  и  нехорошо.  
             Солнечные  клинки  истончились  до  игл  и  пропали;  в  красноватом  полумраке  медленно  опускались  потемневшие  своды,  угрожая  придавить  к  каменным  плитам  пола;  сдвигались  стены,  подземный  глуховатый  гул  голосов  нарастал,  трепетали  язычки  свечей  и  становилось  невыносимо  душно.
             -  Пойдем  отсюда,  бабуня,  ну  же...  -  повторял  Виктор,  оглядываясь  на  входные  двери,  но  те  были  затворены,  и  лишь  в  легкой  витой  решетке  наддверного  полукружья  сквозило  еще  синее  серебро  ранних  октябрьских  сумерек.  

             Только  отдалившись  от  сумрачного  здания  на  половину  квартала,  Виктор  вздохнул  облегченно.  Вот  так  приключение...
             -  Ну,  и  чего  ты  испугался?  -  Бабушка  Лиза  остановила  его  и  стала  поправлять  шарфик.  -  Что  ты,  глупенький?  Это  же  храм  божий.
             -  А  что  это  такое?  -  спросил  Виктор,  ворочая  головой,  чтобы  колючее  кашне  не  натирало  шею.  -  Почему  они  все  не  больнице?  Зачем  темно?  А  золото  настоящее?  -  Он  повторил  про  себя:  храм,  хр-рам,  хр-рам  тарарам!  Слово  звучное,  но  не  звонкое.  Шершавое,  как  обломок  кирпича.  
             -  Дом,  где  люди  с  богом  говорят.  Сам  ведь  видел.
             -  Это  который  в  золотом  халате?  -  Виктор  недоверчиво  скривился.  Совсем  уж  младенцем  грудным  считает  его  бабушка,  даже  обидно.  Как  будто  Виктор  не  знает,  что  есть  слова-мостики,  ничего  определенного  не  обозначающие,  и  в  их  числе    "бог"  -  просто  несколько  звуков,  не  имеющих  зрительного  образа,  пустота.  
             -  Бог  -  это  все,  что    вокруг,  -  бабушка  произнесла  это  так,  словно  хотела,  чтобы  Виктор  накрепко  усвоил  сказанное;  точно  тем  же  специальным  голосом  она  учила  его  счету  и  заставляла  запоминать  все  двенадцать  месяцев  года,  -  и  все,  что  в  тебе.  Бог  все  создал  и  за  всем  присматривает.  И  за  тобой,  и  за  мною,  и  за  жучками,  и  за  каждой  травинкой.  Он  все  на  свете  знает  и  понимает.  А  еще  он  един  в  трех...  -  тут  она  помедлила,  подбирая  понятные  слова,  -  как  бы  тебе  сказать...  Подрастешь  немного,  я  тебе  растолкую    как  сумею.
             А  Виктор,  понимая,  что  бабушка  сказала  все  это  совершенно  серьезно,  не  знал,  что  и  думать.  Неужели  она  успела  заразиться  там  ?    Это  было  бы  уже  по-настоящему  страшно,  и  в  последней  надежде  на  то,  что  сам  что-то  недопонял,  он  сказал:
             -  Я  знаю,  это  Никита  Сергеевич  Хрущев,  да?  Он  самый  главный,  мне  папа  говорил.
             Отвернувшись  и  прикрыв  лицо  ладонью,  бабушка  Лиза  тихо  смеялась.  -  Ну,  разумник  ты  этакий...  Надо  же  такое  придумать.
             -  А  папа  говорил,  что  он    самый  главный,  -  осмелев  сказал  Виктор.  -  А  что,  неправда?
             -  Правда,  правда.  Все  так,  родненький.  Это  я,  старая  дура...  Рано  тебе...  -  Что  именно  ему  рано,  она  не  досказала;  мягкая  улыбка  еще  круглила  ее  щеки,  но  смотрела  она  не  на  внука,  а  вдоль  улицы,  будто  где-то  там,  в  отдалении  находилось  нечто,  видимое  только  ею,  и  больше  никем.  Виктор  тоже  посмотрел  туда,  но  ничего  необычайного  не  обнаружил,  и  решил,  что  дело  или  в  его  недостаточном  росте,  или  же  с  бабушкой  действительно  происходит  что-то  нехорошее.  Понятно  также,  что  Никита  Сергеевич  и  бог  -  разные  люди.  
             “  Боже  сохрани.  Боже  мой.  Бог  с  ним"    -  Виктор  слышит  это  каждый  день.  Он  полагал,  что  это  просто  так  говорится,  чтобы  складно  слово  к  слову  приставить.  И  вот,  пожалуйста,  -  для  бога  огромные  дома  строят,  и  бабушка  утверждает,  что  этот  самый  бог  будто  бы  все  на  свете  создал.  Поверить  в  это,    означает  разрушить  все,  на  что  Виктор  опирается  в  своих  рассуждениях,  и  заменить...  чем  же?  И  для  чего?  
             День  уходил.  Закатный  огонь  соскользнул  с  волнистых  оконных  стекол,  поднимаясь;  горело  еще  нестерпимым  пламенем  какое-то  чердачное  окошечко,  но  дома'  ослепли,  чтобы  скоро  осветиться,  но  уже  изнутри,  скучным  электричеством  и  еще  более  сгустить  комковатые  сумерки  большого  города.
             Вершина  могучего  каштана,  под  которым  стояли  Виктор  и  бабушка  Лиза,  только  что  погасла,  и  густейшая  крона  сразу  же  проредилась  и  обильно  и  некрасиво  облилась  ржавчиной.  Снялся  с  нижней  ветки  большой  дырявый  лист,      растопырил  свою  увечную  пятерню,  крутнул  ею  в  воздухе,  но  ни  за  что  не  схватившись,  улегся  с  картонным  стуком  на  тротуар,  а  вдогонку  ему  с  самой  вершины  шумно  сорвался  перезрелый  колючий  "ежик",  шлепнулся,  подскочил,  лопнул  посередине  и  выкатил    к  ногам  Виктора  влажно  блеснувший  плод.
             Виктор  осторожно  прикоснулся  к  пуговице  на  сером  мешковатом  бабушкином  пальто.
             -  Ба,  пойдем  домой,  а?
             Бабушка  Лиза,  очнувшись,  непонимающе  взглянула  на  него,  потом  усмехнулась,  как  всегда,  грустно.
             -  А  мы  что  делаем,  Витюша?  Мы  ведь  домой-то  и  идем.  Вон  за  тем  углом  наша  улица.  Дом  с  номером  три  дробь  одиннадцать,  не  забыл?  
             Они  продолжили  путь  в  молчании.  Уже  на  родной  улице  Водопьянова,  возле  книжного  киоска  Виктор  замедлил  шаг.  В  любой  другой  раз  он,  скорее  всего,  не  заметил  бы  льва,  но  в  тот  день,  вследствие  пережитого,    внимание  его  было  обострено.  Он  неосознанно  искал  новую  точку  опоры...  или  подпорку  для  своего  пошатнувшегося  мироздания,  и  ею  могло  стать  все,  что  угодно,    даже  простой  крепко  вбитый  в  доску  гвоздь  или  округлый,  теплеющий  в  ладони  камень.  Или  хорошая  книга.
               К  самому  нижнему  боковому  стеклу  тесного  киоска  приникла  эта  книга,  а  на  ее  обложке  нарисован  был  лев  с  огненно-рыжей  гривой,  и  рядом  с  ним  -  парень  в  набедренной  повязке  с  копьем  в  руке.  Но  парень  не  собирался  сражаться  со  львом,  совсем  наоборот,    рисунок  определенно  указывал  на  то,  что  они    -  друзья.  Неизвестно  почему,  но  Виктор  сразу  понял,  что  книга  эта  -  не  сказочка  для  малышей,  в  которой  можно  приятельствовать  хоть  со  Змеем  Горынычем,  и  что  книга  лучше  всех,  что  были  у  него  до  сего  дня,  и    без  нее  он  не  сдвинется  с  места,  невзирая  на  все  неприятности,  которые  может  повлечь  его  поступок.
             -  Бабушк!..  -  Он  настойчиво  потянул  бабушку  Лизу  за  рукав,  и  когда  та  обернулась,  молча  указал  ей  на  книгу.  Он  был  совершенно  уверен,  что  бабушка  сама  поймет,  какая  из  множества  выставленных  ему  нужна,  и  не  ошибся.  
             Они  приблизились  к  киоску;    бабушка  Лиза  нагнулась  и,  бдизоруко  щурясь,  прочитала:  -  "Пе-щер-ный  лев".  Сильно  хочешь  ее?
Виктор  кивнул.
             -  Сильно-сильно?  Ну,  что  с  тобой  делать...
             "Тридцать  пять  копеек,  -  объявили  сверху  из  скворечного  окошечка  недовольным  женским  голосом.  -  Берете,  что-ли?  Закрываюсь  уже".  
             Вздохнув,  раскрылась  черная  сумочка  со  смешным  именем  "Ридикюль",  и  явлен  был  бледному  свету  первых  уличных  фонарей  заветный  кошелек  -  окантованный  железными  скобками  лягушачий  рот,  вожделенно  заглатывавший  все  подряд,  даже  стертую  до  полной  неразборчивости    кисло  пахнущую  медную  мелочь,  но  так  не  любивший  расставаться  с  проглоченным.  На  сей  раз  ему  не  повезло,  и  он  вынужден  был  немного  отощать  в  пользу  книги,  перешедшей  в  руки  Виктора,  и  оказавшейся  или  последней,  или  вовсе  единственной,  потому  как  именно  ту,  призывно  прижимавшуюся  к  замызганному  стеклу,  он  и  получил.
             Всю  оставшуюся  дорогу  Виктор  нес  ее  сам,  не  доверяя  бабушке.  Ну,  не  то,  чтобы  совсем  не  доверяя...  Как  же  он  мог  не  верить  ей?
             Что  же  теперь?..  Как  все  было  понятно  и  прозрачно  до  сегодняшнего  дня…  Если  бы  не  этот  ее  бог...
             Виктора  обеспокоил  новый  феномен,  вернее,  его  предполагаемые  свойства.  Простое  слово  (краткий  звук  удара  в  тугой    мяч,  падение  полновесной  капли  в  пустой  цинковый  таз)  обернулось  именем  немыслимого  всемогущества.  Следует  ли  понимать  это  так,  что  родители  сперва  создали  кого-то,  на  все  руки  мастера,  умника  и  силача,  препоручили  ему  заботы  по  дальнейшему  созиданию  и  надзору,  а  сами  занялись  делами  более  для  себя  интересными?  Это  могло  кое-что  объяснить.  Было  теперь  на  кого  свалить  вину  за  изначальные  просчеты  и  неудовлетворительные  результаты.  С  другой  же  стороны,  все  еще  больше  запутывалось.
Когда  Виктор  попросил  маму  завязать  ему  ботиночные  шнурки  красивыми  бантиками,  отец  сказал,  что  нужно  учиться  все  делать  самому.  Дословно:  "Хочешь  сделать  что-то  как  положено,  -  делай  сам,  ни  на  кого  не  надейся."  А  тут  еще  сбоку  подплыла  из  какой-то  книжки  задержавшаяся    пословица  "На  бога  надейся,  но  сам  не  плошай."  Если  сложить  все  это,  получится  совсем  скверно.  На  родителей  могли  пасть  такие  тяжкие  подозрения,  что  лучше  бы  Виктору  снова  стать  малышом  несмышлены,  только  чтоб  не  думать  обо  всем  этом.  Все  же  он  решил  когда-нибудь  прямо  спросить  отца,  что  за  игры  они  с  мамой  ведут,  и  не  пора  ли  растолковать  кое-что  и  сыну  родному.  Да,  обязательно  спрошу,  -  постановил  Виктор,  -  но  позже,  когда  ни  у  кого  не  будет  оснований  обозвать  его  маленьким  дурачком.
             Несмотря  ни  на  что,  Виктор  был  доволен  сегодняшним  днем,  таким  насыщенным  необыкновенностями  и  непохожим  на  слишком  ровные  предыдущие  дни.  Приключение  есть  приключение;  даже  в  кино  можно  ходить  ежедневно,  но  туда,  где  он  только  что  побывал,  вход,  наверное,  доступен  не  всякому.  Из  сверстников  в  "хр-раме",  конечно,  не  бывал  никто,  и  Виктор  имеет  полное  право  похвастаться  перед  приятелями  своим  подвигом,  приукрасив  его  в  разумных  пределах.

"После  ужина  зайду  к  Леньке,  -  сказал  себе  Виктор,  -  ...и  Олежку  тоже  надо  позвать".  Опередив  бабушку  Лизу,  он  взбежал  на  площадку  второго  этажа,  где  за  левой  дверью,  в  комнате,  выходящей  обоими  окнами  во  двор,  обитал  его  во-время  вспомнившийся  дружок.
Добравшись  до  площадки,  бабушка  Лиза  остановилась,  взялась  за  перила  и,  откинувшись  слегка  назад,  сделала  несколько  глубоких  вдохов.  
               -  Сейчас,  Витюша,  сейчас,  погоди  минутку,  дай  дух  перевести.  -  А  потом  неожиданно  попросила:  -  Ты  не  говори  никому,  куда  мы  с  тобой  заходили,  ладно?  
               -  Ладно,  -  сказал  Виктор  удивленно,  хоть  ничего  ладного  в  том  не  нашел.  Если  его  спросят  родители,  соврать  он  не  сможет.  Или  сможет?  И  что  тогда?    Получается,  что  он  -  или  врунишка,  или  ябеда.  Одно  другого  стоит...    Единственное  утешение  в  том,  что  отныне  он    обладает  настоящей  тайной.  

               А  вообще-то  с  бабушкой  Лизой  и  ее  дедом  Василием    была  до  сих  пор  большая  неясность.  Кто  они,  -  особое  порождение  родителей  Виктора,  или  же  сами  -  творцы  на  пенсии?  Сотворили  Виктору  отца  и    тем  свое  предназначение    выполнили?  А  дедушка  Игнат  с  бабушкой...  -    такое  у  нее  имя,  что  никак  не  вспоминается,  -  родители  мамы?..  Виктор  никогда  не  видел  их  и  не  увидит  потому,  что  они  "умерли  очень  давно".  Когда-то  были,  а  теперь  их  нет.  Кто  ж  это  так  распорядился?  По  какому  праву?  Почему  мама  не  сделала  так,  чтобы  они  жили?  Нет,  нет,  одной  бабушки  Лизы  Виктору  достаточно,  даже  предположить  нелепо,  будто  он  смог  бы  предпочесть  какую-нибудь  другую  бабушку,  тут  дело  не  в  том…  Возможно,  чтобы  две  бабушки  не  ссорились  из-за  прав  на  внука?..  Неужели  нельзя  было  как-нибудь  иначе  устроить?...  И  с  дедушками  тоже.  А  они  умерли.
               Умерли.  Как  мухи  между  оконными  стеклами?  Поджали  ручки-ножки,  замерли,  засохли  навсегда?  И  зачем  она  вообще,    смерть?  Наказывать  ею  бессмысленно,  поскольку  провинившегося  таким  путем  не  исправить.  Как  наглядный  урок  другим?  Смотри,  мол,  и  с  тобой  тоже  расправятся,  -  так,  что  ли?  Но  это  нечестно  и  несправедливо.  И,  главное,    непонятно.
               Вопросы,  вопросы...  И  так  мало  исчерпывающих  ответов.

               Негустой  отвесный  дождь  лопотал  что-то  свое,  скучное,  смывая  последние  краски  осени,  и  все  за  окном  становилось  тусклым  и  грязным.  Старый  осокорь  посередине  двора  совсем    оголился  и  мокро  чернел,  уродливый,    раскоряченный,  и  никому  не  нужный.    Переполненные  лужи,  притворяясь  кипением  ледяного  чая  из  палой  листвы,  дрожали  в  ознобе.  К  спасительному  подъезду  толчками  продвигался  черный  напрягшийся  горб  зонт.  А  еще  -  забытый  красный  совочек,  обреченный  на  ночлег  в  размокшей  песочнице  и  одинокая  ворона  с  выщербленным  крылом,  залетевшая  по  ошибке  в  чужой  двор  и  каркнувшая  сердито  в  окно  Виктору,  как  будто  он  был  виноват,  что  на  дворе  осень.
               Не  очень  веселое  время  года.  И  темнеет  с  каждым  днем  все  раньше.  Дойдет,  чего  доброго,  до  того,  что  солнышко  будет  просыпаться  всего  на  несколько  минут  в  день.  А  затем  наступит  одна  сплошная  ночь    без  выходных  и  праздников.

               Под  руководством  бабушки  Виктор  осваивал  "подкидного  дурака".  Подмостив  на  стул  трехтомник  кого-то  унылого,  как    затяжной  дождь,  он  учился  отличать  десятку  бубен  от  трефовой  восьмерки.  С  мастью  проблем  не  было,  да  и  с  иерархией  тоже:  здесь  -  алых  сбежавшихся  после  стирки  носовых  платочков  столько  же,  сколько  пальцев  на  руках,  там  -  черных  листочков  клевера  на  два  меньше.  С  придворной  братией  еще  проще,  а  вот  тузы  сбивали  с  толку.  Число  один  -  так  мало,  что  меньше,  кажется,  и  быть  не  может,  а  поди  ж  ты,  -  самая  главная  карта.  Почему?
               -  Э-э,  Витя,  случается,  что  один  и  десятерых  побьет,  -  сказала  на  это  бабушка  Лиза.  -  Вырастай  большим,  сильным  да  неробким,  и  сам  будешь,  что  твой  туз.  Никому  спуску  не  дашь.
             -  А  я  что,  могу  слабым  вырасти?  -  недоумевал  Виктор.  
Бабушка  Лиза,    укладывая  надоевшие  карты  в  деревянную  коробку  для  разных  мелочей,  усмехалась.
             -  Будешь  сильным,  будешь.  Как  папа  твой,  как  дедушка  Вася.  А  как  же.  Вот  сейчас  ужинать  будем,  тебе  кушать  надо  побольше,  а  то  худенький  ты  какой-то  у  меня.  Мама  твоя  придет  с  работы,  да  спросит:  "Почему  это  Витя  этакий  недокормыш?"  Что  ей  скажу?  Что  сыночек  ее  расти  не  хочет,  от  манной  кашки  отказывается?
             -  Вырасти  я  хочу,  -  рассудительно  отвечал  Виктор,  -  а  манку  с  маслом  не  хочу.  Она  противная.  
             -  Не  будет  сегодня  манки.  Гречку  с  молоком  я  тебе  сделала.  Сейчас  разогрею.  Да  с  печеньицем  лимонным...    Знаешь,  как  вкусно?
             -  Ну-у,  так  завтра    манка  все  равно  будет.  -  Виктор  надул  губы,  делая  вид,  будто  расстроен.  -  А  скажи,  кто  на  свете  самый  сильный,  самый  смелый,  лев?
             -  Лев,  -  подтвердила  бабушка.
             -  А  львы  манку  не  едят!  -  торжествующе  выпалил  Виктор,  вскочил,  пробежался,  нарочно  топая,  по  комнате,  плюхнулся  с  разбега  на  "взрослую"  кровать,  и  заколыхался  мягкими  волнами  матрас  на  железной  сетке.  -  И  слоны  не  едят!  И  жирафы!
             -  Ну,  ну,  ну,  Витюша,  не  балуйся.  Гляди,  что  с  постелью  сделал.
             -  Не  буду  манку  кушать  никогда!  -  азартно  выкрикнул  Виктор,  спрыгнул  на  пол,  и  на  четвереньках  побежал  на  бабушку.  -  Р-р-р-р!  Я  лев!
             -  Ох!..  -  Бабушка  Лиза  хваталась  за  грудь.  -  Зачем  так  пугаешь?  У  меня  чуть  сердце  не  выпрыгнуло.
             -  Правда,  страшно?  -  Виктор  скалил  зубы  и  размахивал  скрюченными  в  когтистые  лапы  руками.  -  Я  еще  громче  могу.  Гр-р-р!
             -  Еще  бы  не  страшно...  -  Бабушка    пригладила  теплой  ладонью  светлорусые  вихры  подползшего  к  ее  ногам  внука.  =  Ишь,  гривищу  какую  отрастил.  Стричь  тебя  пора.
             -  Не  на-адо  стричь,  -  заныл  было  Виктор,  потому  что  терпеть  не  мог  жужжащую  машинку,  которая  больно  щипалась,  а  также  потому,  что  усаживали  его  не  в  кресло,  а  на  неудобную  дощечку,  положенную  на  подлокотники,  и  было  в  том  что-то  унизительное.  Но  ведь  не  сегодня  же  его  поведут  в  парикмахерскую,  верно?  И  даже  не  завтра.  Так  что,  нечего  и  горевать  до  поры.  
             -  А  я  тебе  сегодня  на  каждую  печеньку  еще  и  повидла  капну,  -  утешительно  молвила  бабушка  Лиза.
             -  А  книжку  почитаешь?  -  закрепляя  достигнутое,  спросил  Виктор.  -  Про  пещерных  людей.
             -  Да  уж  почитаю.  А,  может,  про  Буратино?
             -  Не-е,  -  замотал  головой  Виктор,  знавший  "Буратино"  едва  ли  не  наизусть.  -  Про  льва  и  этих...  Из  племени.
             Бабушка  Лиза,  с  усилием  опершись  о  стол,  отчего  тот  даже  пошатнулся,  поднялась,  оправила  тускло-бежевое  платье  и  пошла  к  тумбочке,  на  которой  помещалась  трехногая  электроплитка  со  свернутой  в  улитку  крученой  проволочкой.  Проволока  эта,  накалявшаяся  до  оранжевого  цвета,  была    смертельно  опасна,  и  Виктору  приближаться  к  плите    категорически  запрещалось.  
             Гречка  с  молоком  -  тоже  не  подарок  судьбы,  и  чтобы  оттянуть  время  неизбежного  ужина,  Виктор  решил  заняться  самым  неинтересным  делом,  -  приборкой  своего  уголка  с  игрушками.  То  была  небольшая  хитрость,  основанная  на  одном  из  открытий  Виктора.  А  если  бы  возникла  необходимость  что-нибудь  приблизить  во  времени,  нужно  было,  к  примеру,  полистать  "Мурзилку"-  не  успеешь  оглянуться,  а  время-то  и  пролетело!

             Прибраться  -  означало  поставить  машинки,  паровозики    и  прочее  ровно  по  линии  плинтуса,  а  игрушки  мягкие  -  сложить  в  мешочек  из  синего  переливчатого  сатина.  Скажете,  минутное  дело?  А  вот  и  нет.
             Первым  делом  был  испытан  любимый  самосвал,  порядком  одряхлевший  за  прошедший  год.  Переднее  колесо  его  болталось,  но  техническую  помощь  ему  мог  оказать  только  отец,  а  у  отца,  конечно,  не  было  времени  на  подобные  пустяки.  Затем  Виктор  занялся  почти  новым  трактором  на  резиновых  рубчатых  гусеницах,  который  ни  в  какую  не  желал  ехать  в  гараж  самостоятельно,  потому,  что  не  заводился  без  ключа,  пропавшего  еще  на  прошлой  неделе  во  дворе  на  ответственном  строительстве  песчаной  крепости.  Когда  же  Виктор  попросил  отца  придумать  что-нибудь  для  оживления  механизма,  Богдан  Васильевич  с  досадой  заметил,  что  вина  за  утерю  целиком  лежит  на  владельце,  отыскать  в  песочнице  ключ  возможно  лишь  с  помощью  сильного  магнита,  а  сам  магнит  надобно  будет  у  кого-нибудь  одолжить,  но  в  ближайшее  время  ничего  с  этим  не  выйдет,  потому  что  катастрофически  не  хватает  времени.
             "Катастрофически"...    Бывают  же  такие  слова,  -  как  треск  разламывающегося  под  чьим-то  обширным  седалищем  стула...  Из-за  этого  трескучего  слова  невозможно  добыть  магнит,  чтобы  найти  ключ  для  того,  чтобы  завести  трактор...  Нелепость  какая-то.  Зачем  ключ  сделан  таким,  что  потерять  его  проще,  чем  найти?  Нарочно,  что  ли?  Почему  не  придумали  его  неотъемным,  под  крышечкой?  Тогда  было  бы  совсем  другое  дело,    весь  трактор  в  песке  не  потеряется.
             Медвежонок  Боря  был  пойман  под  шкафом,  бело-рыжий  пес  Тузик  -  под  столом,  а  его  сородич  по  имени  Берн  сидел  с  самого  утра  на    своем  месте  и  оправданно  грустил:  угольно  черная  овчарка  от  рождения  лишена  была  задних  ног,  точнее,  ноги  имелись,  но  сросшиеся  между  собой  в  согнутом  положении,  так  что  бедняга  Берн  мог  только  сидеть,  понурив  голову,  и  утешаться  сказкой  о  Русалочке,  которая  также  не  могла  ходить,  и  прибегла  даже  к  мучительной  хирургии  на  пути  обретения  ног,  только  добром  это  не  кончилось.  Виктор  почти  не  играл  с  Берном,  но  очень  жалел  его,  и  всегда  усаживал  так,  чтобы  псу  видно  было  все  происходящее.  Виктор  даже  не  помнил,  кто  и  когда  преподнес  ему  незаслуженно  обиженного  зверя,  а  спросить  не  решался,  опасаясь  ненароком  задеть  добрые  чувства  дарителя.
             Бабушка  Лиза  тоже  симпатизировала  "убогому",  и  чтобы  как-то  скрасить  его  унылое  настоящее,  придумывала  разные  истории  из  его  якобы  полноценного  прошлого;  они  начинались  обычно  словами:  "Когда  Берн  был  молодым,  и  бегал  на  четырех  ногах...",  а  дальше  -  нехитрые  истории    о  приключениях  благородного  и  отважного  пса  в  его  собственной  стране,  отделенной  от  обыденности  прозрачной  стеной;  все,  что  происходило  за  нею,  Виктор  мог  видеть  и  слышать,  но    дверей  в  стене  предусмотрено  не  было.  Так  же,  как  и  возврата  в  счастливое  прошлое  для  самого  старины  Берна.

             Процедура  уборки  проходила  непросто.  Самосвалу  не  годилось  быть  просто  отправленным  в  воображаемый  гараж,  а  медвежонку  -  в  темное  узилище  мешка.  Виктор  усадил  Мишу  в  кузов  хромого  самосвала,  покатал  по  комнате,  сделав  три,  четыре,  пять  кругов  слева  направо,  а  Берн  сидел  все  это  время  на  диване,  наблюдая  и  немножко  завидуя.  Пришлось  взять  в  поездку  и  его,  и  у  машины  отвалилось  еще  одно  колесо,  заднее,  и  долго  не  удавалось  приладить  его  на  место.
             Параллельно  этим  важным  манипуляциям  (но  иногда  -  в  противоположную  сторону,  и  даже,  наперекор  Евклиду,    вбок  и  наискось)  работало  воображение  Виктора.  Пропавший  давным-давно  свисток  обнаружился  в  ватном  брюшке  Тузика  (сам  ли  он  его  проглотил?),  и  чтобы  извлечь  находку,  пришлось  слегка  надорвать  песика  по  шву  (с  прелестным  "тыт-тр-тр).  Свисток  закономерно  привел  мысли  к  шоколадному  драже,  чьи  резервы  были  исчерпаны  вчера,  а  также  к  умозаключению  менее  ожидаемому:  Виктор  решил,  что  продавать  драже  в  таких  вот  бумажных  кулечках-фунтиках  -  продуманное  издевательство,  ибо  остаток  его  в  сужающемся    вместилище  уменьшался  не  пропорционально  съеденному  количеству,  рассчитать  ежедневную  порцию  было  почти  невозможно,  и  в  финале  кондитерской  утехи  Виктора  ждала  одинокая  горошинка,  закатившаяся  в  бумажный  хвостик  кулька.  
             Шестой  круг  катанья  и  вовсе  раздвоил  внимание:  слева,  за  треснувшим  стеклышком  буфета    у  круглолицего  будильника  печально  обвисли  разнобокие  усы,  потому  что  близился  час  нежеланного  ужина,  а,  скакнув  направо,  другая,  веселая,  мысль  вернула  Виктора  к  сатиновому  мешку,  похожему    на  котомку  бродяги  с  картины  русского  живописца  (в  отцовской  библиотеке  было  несколько  альбомов  по  искусству,  и  Виктор  иногда  подолгу  разглядывал  красочные  слепки  с  чужих  впечатлений,  пытаясь  войти  в  локальные  пространства  каких-нибудь  "Чаепитий  в  Мытищах",  и  порой  это  удавалось,  на  несколько  мгновений,  не  дольше,    и  откликалось  усталостью,  надолго  отбивающей  охоту  к  опытам).    Но  сейчас  о  нищих  в  тряпье    Виктор  думать  не  хотел,    превратил  суму  с  сухарями    в  магический  мешок  клоуна,  и  комната  наполнилась  терпким  запахом  цирка,  чудеснейшего  заведения,  в  котором  Виктору  довелось  побывать  около  месяца  назад,  а  после  он  несколько  дней  не  мог  опомниться;  для  такого  количества  впечатлений  просто  не  хватало  свободных  объемов,  и  пришлось  в  срочном  порядке  подрасти.  Кстати,  если  постижение  новых  сторон  и  граней  мира  будет  требовать  постоянных  приращений,  то  какой  же  громадиной  Виктор  станет  годам  к  десяти?..
             В  цирке  было  все,  кроме  львов  (что,  пожалуй,  и  к  лучшему),  но,  ни  фантастические  полеты  и  верчения  на  трапециях,  ни  изысканные  жестокости  вооруженного  ножами  и  шпагами  иллюзиониста  в  отношении  своей  доверчивой  ассистентки  не  доставили  Виктору  той    радости  в  ее  чистом  виде,  какую  подарил  ему    добродушно-придурковатый  малый  с  помидорным  носом    и  в  одежке  с  чужого  плеча.  Как  он,  ползая  на  коленках  по  истоптанному  ковру  арены,  сгребал  в  свой  мешок  луч  солнца,    не  догадываясь,  что  соблазнился    светом  прожектора...  
             А  несколько  дней  назад  бабушка  Лиза  отлучилась  в  булочную,  впервые  оставив  Виктора  без  неусыпного  контроля,  и  он,  поначалу  испугавшись  одиночества,  вспыхнул  восторгом  нежданно  обретенной  свободы.  Ослепительный  полдень  лился  в  окна,  и  Виктор  прыгал  по-лягушачьи,  вертелся  и  катался  в  солнечных  отпечатках  на  сбившихся  ковровых  дорожках,  подбрасывал  мешок  с  медвежонком,  лаял  и  гримасничал,  потешая  не  столько  воображаемую  публику,  сколько  себя  самого,  сидящего  в  первом  ряду    с  подтаявшим    шоколадным  батоном  в  руке,  и  сам  смеялся  до  икоты,  пока  световые  пятна,  подобравшись  к  двери  не  пропали,  оставив  плывущую  в  воздухе  золотую  взвесь  (отныне  эти  скользящие  по  комнате  -  и  другим  комнатам  и  залам  его  будущего  -  световые  квадраты  и  параллелограммы,  эти  остроугольные  оттиски  идеально  круглого  светила  будут  сопровождать  Виктора  всегда  и  повсюду,  где    в  преграде  между  ним  и  его    Солнцем  будет  хоть  какое-нибудь  окно),  и  он  решил,  насилу  отдышавшись,  что  станет  когда-нибудь  знаменитым  клоуном-путешественником.  Или  путешественником-клоуном,  надо  будет  уточнить.  А  стать  путешественником  он  твердо  решил  еще  в  раннем  детстве,  почти  год  назад.        

             Сегодня  солнца  не  было,  не  было  свободы,    и  Виктор,  сомневаясь  уже  в  верности  выбранного  жизненного  пути,  подумал  о  том,  что  профессия  странствующего  клоуна  -  не  совсем  то,  что  хотелось  бы,    погладил  Берна  по  облезлому  плюшу  спины,  уложил  спать  в  уютный  мешок  и  затянул  шнурок  с  кисточкой,  размышляя  вот  о  чем:  если  в  мешке  всегда  ночь  (на  то  он  и  мешок),  то  куда  эта  маленькая,  но  бессмертная  ночь  исчезает  перед  тем,  как  появиться  с  другой  стороны,  когда  мешок  этот  выворачивают  наизнанку?  

             -  Ну,  не  вертелся  бы  ты,  непоседа,  -  ворчала  бабушка  Лиза.  Виктору    сидеть  у  нее  на  коленях  неудобно,  но  и  бабушке  не  лучше:  она  примостилась  боком  к  столу,  книга  лежала  под  ее  левым  локтем  и,  чтобы  читать  "Льва",  ей  приходилось  поворачивать  голову  вбок,  как  сове.
             -  Читай  дальше,  -  требовал  Виктор,  копая  ложкой  в  затопленной  молочным  озером  гречке.
             -  Часть  вторая...  "Прошло  два  дня.  Зур  все  еще  был  слаб,  но  уже  мог  держаться  на  ногах..."  -  Бабушка  читала  неторопливо,  задерживаясь,  чтобы  пропустить  слишком  сложный  абзац,  но  не  потерять  при  этом  нить.  -  "Близился  конец  весны..."  
             -  А  когда  же  лев  будет?  -  Ложка  замерла  на  полпути  ко  рту,  и  молоко  исподтишка  капнуло  на  скатерть.
             -  Будет  тебе  лев,  скоро  уже.  Ты  кушай,  кушай.  И  не  сбивай  меня.  Так...  "Ун    очутился  в  обширной  пещере..."  
Сердце  Виктора,  сделав  неровный  толчок,  забилось  сильнее.  Сейчас!..
             -  "...внезапное  рычание  заставило  его  отпрянуть:  в  глубине  пещеры  он  увидел  огромного  зверя.  У  него  была  густая  черная  грива  и  могучая  грудь.  Ростом  он  превосходил..."  -  Она  вдруг  странно  кашлянула.  -  Погоди,  Витюша,  слезь  на  минутку.  Что-то  мне...  
             Виктор  положил  ложку  и  неловко  съехал  с  бабушкиных  коленей.  А  с  бабушкой  Лизой  происходило  странное.  Выгнувшись  назад,  правой  рукой  она  пыталась  расстегнуть  на  груди  свою  зеленую,  штопанную  на  локтях  кофточк,  -  пальцы  слепо  шарили,  не  находя  пуговиц,  а  рукою  левой  она  крепко  захватила  клетчатое  полотно  скатерти,  словно  собираясь  сдернуть  ее  со  стола.
             Виктор  ничего  не  понимал.  Ему  показалось  на  мгновение,  что  бабушка,  увлекшись  повествованием,  разыгрывает  перед  ним  ужас,  охвативший  героев  книги,  но  вот  отскочила  и  упала  на  пол  верхняя  перламутровая  пуговка,  а  это  уже  не  могло  быть  игрой,  но  только    предвестием  Катастрофы.
             -  Бабушк!..  -  осторожно  позвал  он,  но  прикоснуться  к  ней  боялся.  -  Бабушка?..
"Это  взаправду?"  -  Он  обвел  глазами  комнату  и  понял,  что  и    привычные  детали,  и  все  в  целом  было  немного  не  таким,  как  всегда,  чужим,  отстранившимся,  равнодушным,  предательски  оставившим  его  наедине  с  тем,  что  происходило  в  эти  мгновения.
             -  Уй-ди...  Ви...  тя...  Бо...  ра-ди...  -  Ее  скрипуче-рыдающий  тихий  и  страшный  голос  выходил  мучительными  толчками;  обрывки  растерзанных  слов  оседали,  кружась,  темными  хлопьями.  -  Не..  смот-ри,  у...  йди...
           Она  пыталась  сказать  еще  что-то,  но  рука  ее  соскользнула  и  повисла;  бабушка  Лиза  вздрогнула,  будто  хотела  встать,    медленно  завалилась  на  стол,  лицом  в  соскочившие  на  книгу  очки,  и  те,  разломившись,  сухим  щелчком  дали  начало  совершенной  тишине.
Виктор,  пятясь,  вышел  в  коридор.  Двери  прикрыть  он    был  не  в  силах,  и  так  стоял,  наверное,  долго,  и  оставался  бы  еще  неизвестно  сколько,  когда  на  него  натолкнулась  соседка  тетя  Раиса.  "Ты  чего  это  посеред  дороги..."  -  начала  было  она,  заглянула  в  комнату,  позвала  тревожно:  "Егоровна!.."  и,  все    сразу  поняв,  закричала  кому-то  через  весь  коридор:  "В  "Скорую"  звоните,  черт  бы  вас!..",  и  этот  кто-то,  охнув,  затопотал  по  лестнице  вниз.  В  коридоре  стало  людно,  Виктора  окружили,  закрыли  проход  в  комнату,    заботливо  отодвинули,  и  ленькина  мама,  взяв  его  за  руку,  приговаривая:  "Пойдем,  пойдем  к  нам,  нельзя  тебе  здесь",  увела  к  себе,  усадила  на  кровать  и  ушла,  а  Ленька,  ошалевший  от  значимости  и  необыкновенности  происходящего,  убежал  тоже,  несмотря  на  запрет.  
             Виктор  остался  совсем  один.  Ему  следовало  немедленно  проснуться,  и  как  можно  скорее  забыть  весь  этот  дурной  сон.  То,  что  происходило,  не  могло  быть  явью.    Успев  выхватить  из  коридорного  гама  слово  "померла",  он    не  желал  признавать  того,  что  это  звукосочетание  имеет  отношение    к  бабушке  Лизе  и  к  нему  самому.  Но  если  это  все  же  не  сон,  то  его,  Виктора  просто  предали.  И  не  только  его...
             Почему  не  приходит  мама?  Почему  отца  не  оказалось  дома?  Кто,  как  не  он  постоянно  внушает  Виктору,  каким  осторожным  и  предусмотрительным  следует  быть.  Возможно,  с  его  появлением  все  восстановится,  и  бабушка,  вздохнув,  проснется,  извинится  за  свою  слабость  и  попросит  Виктора  отыскать  под  столом  пуговицу?..  Но  что-то  подсказывало  Виктору,  что  ничего  этого  не  будет.
             Он  огляделся.  Где  он?  У  Леньки?  Почему  шум  за  дверью?  Голос  отца,  или  послышалось?  "Где  Витя?"  Да  здесь  он,  в  чужой  комнате  на  протертой  до  пружин  кушетке.  Ничего  этот  Витя  не  сделал  для  бабушки  Лизы,    маленький  беспомощный  дурачок  Витя.  Клоун  с  мешочком.  "Вот  придет  отец,  и  спросит:  куда  же  ты  смотрел?  А  я  скажу:  бабушка  Лиза  говорила,  что  бог  за  всеми  следит  с  неба,  а  я  не  виноват.  Я  не  знал,  что  так  бывает...  Нет,  нет,  нельзя  говорить  про  бога,  я  же  обещал."
             "Отец  сам  должен  был  знать  все.  И,  если  бабушка  правду  говорила  про  бога,  то  отец  должен  прямо  сейчас  бежать  на  аэродром,  сесть  на  самый  лучший  самолет  и,  поднявшись  высоко  в  небо,  попросить...  нет,  потребовать:  делай  так,  чтобы  все  было,  как  раньше,  кому  говорят!"  Или  вызвать  милиционера,  и  пойти  с  ним  в  "храм",  и  там  сказать,  что  полагается,  а  если  добрым  словом  не  получится,  тогда  уж..."
Дверь  приоткрылась,  и  Виктор  увидел  маму,    встрепанную,  испуганную,  непохожую  на  себя.  
             -  Витя,  Витенька...  -  Слезы  бежали  по  ее  щекам,  оставляя  в  пудре  темные  тропинки.  -  Ох,  Витенька,  да  за  что  же  нам...
             А  Виктор  еще  не  плакал,  хотя  как  раз  сейчас  ему  и  полагалось  реветь  белугой  (он  умел,  конечно,  это  делать),  но,  сосредоточенный  и  почти  спокойный,  он  только  поинтересовался:
             -  А  где  папа?
             Светлана  Игнатьевна,  не  сдерживаясь,  разрыдалась,  так  и  оставаясь  в  дверном  проеме.
             -  Там,  с  бабушкой.  -  Она  терла  платочком  свое  покрасневшее,  разбухшее  и  смявшееся  лицо.  -  Ты  посиди  пока  здесь,  хорошо,  Витенька?  
             -  А  они  скоро  с  аэродрома  вернутся?  -  спросил  он.
             -  Что?..  -  поразилась  мама.  -  Почему  -  аэродром?  Тебе  плохо,  да?  -  она,  наконец,  подошла  к  нему,  пощупала,  волнуясь,  лоб,  прижала  к  себе.  -  Ох,  сыночка  ты  мой,  что  же  это  делается  такое  на  свете...
               Потом,  убедившись,  что  Виктора  можно  не  надолго  оставить  самого,  мама  ушла,  а  он,  все  так  же  неподвижно  сидя  на  кровати,  пытался  вспомнить  те  страшные  слова,  нечаянно  услышанные  однажды  на  улице  от  сидевшего  прямо  на  клумбе  грязного  дядьки.  Энергичная  мелодика  этих  слов  так  понравилась  Виктору,  что  он,  чтобы  не  потерять  их,  тут  же  внятно  повторил  словосочетание,  и  был  потрясен  первым  в  жизни  шлепком  по  губам.  От  неожиданности  и  несправедливости  он  расплакался,  а  бабушка  Лиза,  покрасневшая  от  гнева,  наклонясь  к  нему,  раздельно  произнесла:  "Еще  раз  это  скажешь  когда-нибудь,  и  у  тебя  рот  почернеет,  глаза  покосятся,  и  станешь  таким,  как  этот,  понял?  Ты  уж  прости  за  то,  что  ударила,  только  по-другому-то  никак  нельзя  было".
             Но  бабушка  не  взяла  с  него  обещание  навсегда  забыть  эти  слова.  И  Виктор  слез  с  кровати  и,  прихрамывая  на  затекшую  ногу,    подошел  к  черневшему  окну.  Глядя  туда,  где  над  расплывчатыми  огнями  верхнего  этажа  углового  дома  была  уже  чернота    беспросветная,  он  замычал,  замотал  головой,  отгоняя  страх  перед  неминуемым  возмездием,  которого  все  же  не  исключал,  и    выкрикнул  самое  ужасное  из  известных  ему  слов:
             -  Говно!  Ты...  Ты  ...  -  говно!
             Но  ровно  ничего  не  случилось.

адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=488086
дата надходження 25.03.2014
дата закладки 28.03.2014


Алексей Мелешев

"Черный лев …" Гл. 6

ЧЕРНЫЙ  ЛЕВ  В  ОРАНЖЕВОЙ  ТРАВЕ,  фрагменты    неоконченной  книги.



           Редко  бывало,  чтобы  он  очутился  в  уже  знакомом  ему  месте    этого  леса.  Он  пытался  угадать  хотя  бы,  на  каком  континенте  находится,  но  не  хватало  знаний,  а  такие  общеизвестные  животные,    как  амазонский  ара  или    мадагаскарские  лемуры  на  глаза  не  попадались.  И  туземцев  он  здесь  ни  разу  не  встречал.
             Не  стесненный  снаряжением,  в  одних  шортах  и  сандалиях  на  босу  ногу,    он  вновь  стоял  на  узкой  полоске  берега.  Стена  из  переплетенных  стволов,  ветвей  и  лиан,  образуя  вдоль  берега  как  бы  длинный  навес  над  водой,    зеленоватой  ровной  тенью  спасала  от  экваториального  полудня    нежно-сиреневые  водяные  лилии;  их  большие,  с  подвернутым  краем  глянцевые  листья  покачивались  на  темной  воде,  когда  по  ним,  осторожно  ступая,  пробирались  белые  голенастые  птицы  размером  с  небольшую  курицу.  Густейший  кустарник  спускался  к  заливу,  и  даже  заходил  в  воду,  приподнявшись  на  бесчисленных  тонких  пальцах  корней;    кусты,  невысокие  и  мелколистые,  сплошь  усыпаны  были  звездчатыми  карминовыми  цветами,  их  соседи  с  листьями  выпукло-округлыми  бережно  хранили  в  плотно  сомкнутых  бутонах  абсолютную  белизну  мясистых    лепестков,  чтобы    наполнить  их  приторным  ароматом  недолгие  сумерки  тропиков.
             Ноги  его  постепенно  погружались  в  пропитанный  водой  песок.  Оставаться  здесь  не  имело  смысла,  и  он  шагнул  в  неподвижную  теплую  воду.
             Залив  безымянной  реки  был  неширок,  метров  тридцать  от  силы.  На  противоположном  берегу  -  болотистая  низинка,  а  за  нею  -  все  те  же  заплетенные  толстыми  канатами  лиан  деревья-гиганты,    густой  подлесок,  глубокий  рельеф  малахитовых  теней,  неподвижность  и  душное  безмолвие.  Ему  необходимо  было  туда  добраться,  но    зачем,  он  не  знал.
             Дно  оказалось  илистым,  липкая  жижа  мягко  хватала  за  ноги,  щекотала,  забираясь  в  сандалии.  Вода  поднялась  до  пояса,  но  он  упорно  шел  вперед,  раздвигая  руками  водяную  траву  и  твердые  плавучие  листья,  пронизанные  пурпурными  жилками  и  грубо  шершавые  с  изнанки.  Невиданные  разноцветные  лягушки  грелись  на  этих  листьях,  а  на  одном,  похожем  на  громадную  сковороду  листе,  свернулась  кораллово-красная  змейка.  Солнце,  проникая  сквозь  кроны  нависающих  деревьев,  просвечивало  воду  желтыми  столбами  и  колоннами  до  самого  дна;    в  них,  загораясь  начищенной  медью,  плыли  узкие  крапчатые  рыбы,  и  широкие  ленты  водорослей  колыхались  им  вслед,  а  другие  рыбы,  толстые  и  медлительные,  в  поперечную  бордовую  полоску;  мягкими  ртами  трогали  колени  идущего,  и  это  было  ему  даже  приятно.
Он  зашел  уже  глубоко,  ноги  его  едва  касались  податливого  дна,  но,  зная,  что  не  умеет  плавать,  он  совсем  не  боялся  утонуть,  как  не  боялся  змей,    электрических  угрей  и  пираний.  Этот  лес  и  река  не  могли  причинить  ему  зло.
             И  действительно,  потеряв  ногами  опору,  он  поплыл    так  же,  как  шел,  перебирая  ногами.  И  не  было  в  том  ничего  трудного.  Теплые,  -  но  не  настолько,  чтобы  утомлять  или  расслаблять,  -  струи  обнимали  его,  водоросли  гладили;    сандалии  давно  соскочили  и,  сопровождаемые  ватагой  мальков,  пошли  ко  дну.  До  заболоченного  луга  было  рукой  подать,  но  он  передумал  выбираться  на  берег.  Ему  было  хорошо  в  воде,  легко  и  покойно.  Вот  на  плечо  его  присела  голубая  стрекоза,  вертела  глазастым  шлемом,  удивлялась  пришельцу;  а  вот  у  самого  его  лица,  гудя  шмелем,  завис  на  мгновение  изумрудный  колибри.  Он  сказал  ему:  "Привет",  но  драгоценная  птичка  упорхнула.
             Залив  стал  шире,  кувшинки  и  лилии  отступили  к  берегам.  Значит,  близко  устье,  а  на  реке  плыть  поможет  течение,  и  вообще,  будет  много  интересного.  Кстати,  а  крокодилы  здесь  водятся?  Ничего,  отобьемся,  подумал  он,  нащупав  под  водой  в  кармане  шортов  верный  перочинный  ножик.  
             Коснулся  его  ног  и  стал  подниматься  подводный  поток  прохлады,  над  водой  прошла  волна  свежести  и  сейчас  же  зеленая  кровля  над  ним  проредились,  и  в  лицо  ударило  ошеломляющее  солнце.  Это  было  неожиданно  и  неприятно.  Он  заслонился  ладонью  и  услышал:  "Уже,  уже  выключаю".  И,  отдаленное:  "Тридцать  девять  и  два.  Богдан,  может,  "неотложку"?..    Мамин  голос  в  привычной  ему  тревоге.    Он  опять  вернулся...
             Жгучий  свет  потолочной  лампы  пропал,  но  стайка  раскаленных  добела  подковок,  плясала  перед  глазами,  остывая  и  теряясь  в  пятнистой  темноте.  Сейчас  он  уйдет  в  сон,  и  будет  там  что-нибудь  пустое  и  плоское  -  беготня  с  дворовыми  приятелями,  учитель  пения,  превращающийся  в    раздвижную  стремянку,  искривленные  коридоры  в  никуда  и  лужи,  лужи  в  пузырях  и  рассеченных    кольцах  майского  дождя.

             Болезни  давно  стали  привычным  слагаемым  его  бытия,  и    если  бы  Виктор  был  осведомлен  об  интимных  подробностях  физиологии  взрослых,  то,  возможно,  сравнил  бы  свои  регулярные  ангины,  тонзиллиты  и  отиты,  и  свое  к  ним  свое  стоически-равнодушное,  не  смягченное  даже  грустным  вздохом  отношение  с  "месячными"  у  женщин,  тут  же,  впрочем,  уточнив  то  существенное  обстоятельство,  что  его  собственные  недомогания,  во-первых,  разнообразны,  а  во-вторых,    приносят  очевидные  выгоды  в  виде  освобождения  от  школы  иногда  на  целые  две  недели.  И  еще  кое-что,  о  чем  Виктор  не  стал  бы  говорить    никому:  как  внешняя,  физическая  сторона  процесса  -  медленные  волны  жара,  в  которые  он  то  погружался  целиком,  то  выныривал,  ослабевший  и  мокрый  -  так  и  пробужденное  высокой  температурой  необыкновенное  состояние  в  каждый  первый  вечер  болезни,  рискованное  скольжение  сознания  по  бритвенному  краю  реальности,  но  в  то  же  время  -  удивительная  ясность  мысли  и  доступность  самых  дальних    и,  казалось  бы,  давно  уже  стершихся  воспоминаний,  -  все  это  он  считал  подготовкой  к  своему  перерождению,  результатом  которого  должна  быть  гибель  личинки  и  появление  нового,  совершенного  существа  -  сильного,  ловкого,  отважного  и  умного  Виктора  Богдановича  Дорохова.

             В  отношении  Виктора  применялся,  по  счастью,  очень  ограниченный    набор  болезней    (еще  одно  свидетельство  в  пользу  гипотезы  о  неслучайности    всего),  зато  частота  применения  их  могла  поставить  в  тупик  любого  медика.  К  примеру,  скарлатиной  Виктор,  пренебрегая  ортодоксальной  педиатрией,  болел  трижды  на  протяжении  полутора  лет,    причем,  последний  раз  был  особенно  тяжел,  с  обширными  отслоениями  ороговевшей  кожи.  Эту  пергаментную  кожу  он,  не  уставая  поражаться  необыкновенности    самого  действа,  сдирал  с  ладоней  широкими  лентами  и  лоскутами,  и  прятал  под  простыню,  предполагая  в  будущем  смастерить  миниатюрный  абажур  на  лампочку  от  фонарика.    Незадолго  до  болезни  из  кинофильма  "про  войнушку"  он  узнал  о  таких  фашистских  забавах,  как  галантерейные  изделия  из  кожи  лагерных  узников,  а  скарлатина  предоставила  уникальную  возможность  разжиться  аутентичным  сырьем.  Первым  делом  он  принесет  абажурчик  в  школу,  и  явит  его  на  уроке    истории...  Можно  было  вообразить,  как  обрадуется    толстая  Берта  Ароновна  такому    наглядному  пособию!..
             Выздоровев,  Виктор  перепрятал  кожу  в  более  надежное  место,  но  уже  тогда  с  сожалением  понял,  что  для  рукоделий  этот  материал  не  годится.    

             Сценарий  действа  под  названием  "болезнь"  почти  всегда  бывал  одним:  с  утра  слегка  царапало  в  горле,  ближе  к  вечеру  появлялось  веселое  возбуждение,  и  оживал  вставленный  под  мышку  градусник;  часа  через  два  -  горячечное  приключение  разума  и  ночь,  разделенная    погружениями  в  Ничто.
             Засим  наступало  позднее  утро  во  влажных  простынях,    отекшее  горло  и  нос,  наглухо  закупоренный  распирающей  голову  замазкой.  От  вчерашней  одиссеи  разума  оставались  в  памяти  лишь  неясные  тени  и    быстро  выцветающие  цветные    рефлексы  скатившихся  с  белой  плоскости    предметов,    эхо  еще  одной  неудавшейся  попытки  высвободиться.  Предстояли  скучные  дни  со  всяческими  нелепыми  ограничениями  и  предписаниями:  книг  не  читать,  с  кровати  не  вставать,  телевизор  не  смотреть,  полоскать  горло  календулой,  пить  теплый  "Боржоми"  с  молоком  и  терпеть  горчичники.

             Следующая  фаза  содержала  визит  докторши  (много  их  прошло  через  комнату  Виктора...),  ледяное  прикосновение  чашечки  фонендоскопа,  нетерпеливые  пальцы  мнут  распухшие  за  ночь  желёзки,  "Скажи:  а-аа!...  А-а...  Понятно,  фолликулярная..."  Назначения  -  неразборчивым  почерком  на  узком  листочке,  озабоченное:  "Слабенький  он  у  вас.  Ест  плохо?"  Тем  неприятная  стадия  болезни  и  завершалась,  если  то  была  не  корь,  свинка,  или  отит;  хитрый  и  беспощадный  враг,  который  всегда  дожидался  глубокой  ночи,  чтобы  подло,  без  предупреждений  и  угроз  вонзить  в    ухо  спящему  свое  раскаленное  жало.  Хорошо  еще,  что  эти    недуги  посещали  Виктора  не  чаще  двух  раз  в  год,  зато  насморк  навязывал  ему  свое  утомительное  присутствие  при  первой  подходящей  возможности.    Лечили  от  него  ужасными  каплями  "Колларгол"  густого  йодного  цвета.  Капли    прожигали  носоглотку  как  серная  кислота,  и  могли  избавить  от  чего  угодно,  даже  от  паралича,  но  только  не  от  насморка.  Приходилось  дышать  открытым  ртом,  а  кроме  того,  обоняние,  вступив  в  злонамеренный  сговор  со  вкусовыми  ощущениями,  превращало  самую  вкусную  еду  в  подобие  промокательной  бумаги  и  несправедливо  уравнивало  ее  с  пищей  нелюбимой,  и  в  определенных  ситуациях  (в  больнице,  не  дай  бог,  или  еще  где-нибудь)  Виктору  вполне  могли  бы  в  качестве  медицинского  опыта  подсунуть  какую-нибудь  отраву.  А  он  бы  так  ничего  и  не  понял.
             Первый  день  постельного  режима,  -    это    завтрак  на  подушке,  затененная  газетой  лампа  и    “Дети  капитана  Гранта”  или  "Кортик",  читаемые  мамой  вслух,    наслаждение,  ни  с  чем  не  сравнимое,  но  утраченное  приблизительно  к  пятому  классу,  когда  Виктору,  взрослому  парню,  было  уже  неловко  просить  о  таком  одолжении.  
               Последующие  несколько  дней  всецело  посвящались  чтению  и  мечтаниям,  а  Виктор  был  профессионалом  в  обеих  областях.  Источником  книг  служила  районная  библиотека,  находящаяся  всего  в  трех  кварталах,  и  Виктор,  пользуясь  привилегированным  положением  болящего,  упрашивал  маму  пожертвовать  часом  вечернего  времени,  и  принести  "что-нибудь  интересное".    Напутствуя  ее  общим  перечнем  книг,  которые  доставили  бы  ему  наибольшее  удовлетворение,  он  вместе  с  тем  поощрял  инициативу  в  грамотном  подборе  книг  совершенно  ему  неизвестных,  -  в  лотерейной  системе  был  определенный  риск  получить  что-нибудь  тошнотное    вроде  "Мы  горды  славою  Отчизны",  но  случались  и  большие  удачи:  этим  способом  Виктор  обрел  и  "Страну  багровых  туч",  и  "Рассказы  о  животных"  Сетон-Томпсона,  прочитав  которые,  твердо  решил,  что  станет  не  просто  путешественником,  но  также  и  естествоиспытателем.
             То,  что  без  хороших  книг  жизнь  немыслима,  Виктор  понял  давно.  Возможно  ли  не  читать?  Да,  какое-то  время.  Можно  ведь  не  дышать  целую  минуту,  а  если  потренироваться,  то  и  две.  После  такого  над  собой  эксперимента  звенит  в  голове,  сердце  колотится  отчаянно,  и  все  вокруг,  кажется,  развалится  сейчас  на  части  и  не  соберется  потом  воедино  никогда.  Без  книг  Виктор  продержался  однажды  шесть  дней,  точнее,  его  продержала  в  строгом  постельном  режиме  новая  участковая  докторша.  Спасла  тогда  больного  его  память.  Лежа  под  двумя  тяжелыми  одеялами  с  удушающим  компрессом  на  горле,  он  восстанавливал  все,  даже  самые  на  первый  взгляд  малозначительные  события,  предшествующие  тому  моменту,  когда  Том  и  Гек,  разыскивая  клад,  забрались  в  заброшенный  дом.  Как  раз  на  этой,  тревогой  накаленной  главе  и  сразил  Виктора  тяжелый  грипп.    Выздоровел  он  тогда  потому,  что  не  терпелось  ему  узнать,  чем  же  закончилось  то  первоклассное  приключение.  Так    многие  из  любимых  (или  не  очень)  книг  оказались  накрепко  соединенными  в  его  памяти  с  конкретными  болезнями,  порой  образуя  забавные  пары:  Чипполино-стоматит,  Витя  Малеев  -  правосторонний  евстахиит,  а  также  в  некоторой  степени  оправданный  логикой  тандем  Льва  Кассиля  с  энтероколитом.
             К  своим  девяти  годам  Виктор  стал  не  просто  запойным  читателем,  но    книгочеем-гурманом.  В  выборе  определенных  изданий  книг  особенно  любимых,  он  руководствовался  во-первых  мотивами  ассоциативными,  сохраняя  связки  вроде  “Затерянный  мир”  --  позапрошлые  летние  каникулы.  Он  придирчиво  оценивал  мастерство  иллюстратора,  обращал  внимание  на  гармонию  типографской  гарнитуры  с  содержанием  текста,  ею  набранного  (Свифт,  отпечатанный  шрифтом  “Родной  речи”  и  уснащенный  картинками  в  духе  “Мурзилки”  мог  бы  стать  воплощением  ночного  кошмара).  Немаловажную  роль  играли  оттенок  и  фактура  бумаги,  запах  самой  книги  и  степень  ее  затрепанности.  Хорошая  книга  имела  право  быть  хрустяще  новой;  искалеченные  вырванными  страницами  или  пролитым  супом  инвалиды  вызывали  не  столько  сочувствие,  сколько  раздражение;    наилучшими  же  считались  у  Виктора  экземпляры,  зачитанные  до  легкой  желтизны  торцов  и  податливости  переплета,  -  до  удобства  разношенной,  но  еще  крепкой  обуви,  испытанной,  надежной,  в  которой  можно  отправиться  в  дальнее  странствие  без  риска  заполучить  волдыри  на  пятках.
             Безупречным  с  этих  позиций  был  шеститомный  Майн  Рид  с  развесистым  кактусом  и  пальмой  на  корешках  спело-апельсиновых  обложек;  немногим  уступал  ему  тучный  и  скучноватый  Фенимор  цвета  привядшей  травы  и  с  ирокезским  орнаментом.  Образцом  же  полиграфического  искусства  и  просто  хорошего  вкуса  служила  “Библиотека  приключений”  -  издание,  недосягаемое  в  своем  полном  двадцатитомном  объеме,  загадочное,  сулящее  поразительные  открытия  и  читательскую  эйфорию  упорному  искателю  ее  лучших  книг,  схороненных  в  безвестных  тайниках    библиотечных  фондов.
Лишь  одна  книга  из  великолепной  двадцатки  находилась  в  личном  распоряжении  Виктора,  но  какая!...  С  нею,  первой  из  самостоятельно  прочитанных  даже  связано  было  небольшое  приключение.
             Он  получил  ее  в  свой  пятый  день  рождения  от  “коллеги  по  кафедре”  отца,  совершенно  чужого  дядьки,  который  пришел  –  в  первый  и  последний  раз  –  на  это  сугубо  семейное  скромное  торжество.  Книга  была  хороша  даже  с  первого  взгляда:  в  переплете  тревожного  и  прекрасного  оттенка  запекшейся  крови  и  щедро  иллюстрированным  текстом.  Зная    буквы,  Виктор  быстро  расшифровал  название  –  “Остров  сокровищ”,  но  уже  на  первой  странице    споткнулся  о  непонятное  слово,  приуныл,  обнаружив,  что  слов  таких  чересчур  много,  и  “Остров”  был  отложен  до  ближайшей  простуды,  когда  за  четыре  вечера  он  был  с  уместными  сокращениями  и  пояснениями  прочитан  вслух  мамой.    Полгода  спустя  Виктор  посчитал  себя  подготовленным  к  самостоятельной  работе  и,  пробираясь  сквозь  чащобу  неизвестных  слов  (иногда  он  узнавал  их  значения  от  мамы  или  отца,  но  чаще  наделял  смыслом  по  собственному  разумению),  прочитал  книгу  от  заглавия  до  последней  строки.
             Он  вновь  перечитал  ее  через  год,  и  еще  раз  –  во  втором  классе,  а  после  того  –  четырежды  по  шестой  класс  включительно,  невзирая  на  то,  что  к  тому  времени  книга  обзавелась  чуть  не  двумя  десятками  родственников,  переселившихся  к  Виктору  из  удивительной  квартиры  эксцентричных  Смирновых-Осиновских.  Начинал  Виктор  чтение  порой  не  с  начала,  а  с  любой  выбранной  наугад  главы.  Но  это  было  позднее,  а  после  второго,  целиком  осмысленного  и  “вкусного”  овладения  текстом    Виктор  “на  все  сто”  использовал  те  несколько  часов,  на  которые  был  оставлен  без  присмотра  (дело,  кажется,  было  в  любезности  маминого  знакомого,  добывшего  чуть  ли  не  криминальным  путем  несколько  билетов  на  концерт  знаменитого  юмориста  и  сатирика,  любимца  публики,  позволявшего  себе  то,  что  прочим  не  позволялось  по  определению),  и  отправился  в  плавание  по  линолеумным  волнам  совмещенного  санузла  на  утлом  суденышке  –  цинковом  купальном  корыте,  невесть  зачем  хранившемся  в  кладовой.  И  все  тогда  было  по-настоящему:  взяты  на  борт  съестные  припасы  в  виде  коробки  с  кукурузными  хлопьями,  кухонный  секач  заменил  абордажную  саблю,  а  в  качестве  юнги  был  зачислен  в  экипаж  старый  приятель  Виктора,  одноглазый  спутник  его  беззаботного  младенчества  –  крупный  медвежонок,  но  не  плюшевый,  а  из  драпа  какой-то  свекольной  масти.  Его  нельзя  было  оставлять  еще  и  потому,  что  –  мамин  подарок,  а  во-вторых  найдется  ему  и  практическое  применение  в  виде  подушечки.
             ...Да,  все  было  взаправду:  хлопал  под  шквальным  ветром  черный  парус  (сломанный  зонт),  ревела  океанская  вода  в  трубах  (при  до  отказа  отвернутом  кране)  и  в  тесном  колодце  унитаза  колыхалась  контуженная  штормом  бумажная  медуза...
             Виктор  не  успел  ликвидировать  последствия  морского  похода  к  возвращению  родителей.  Попавшееся  отцу  на  глаза  корыто  вместе  с  увечным  юнгой  было  немедленно  отнесено  на  мусорник.  “  -  Ну,  вот,  а  то  места  вон  сколько  занимало,  --  удовлетворенно  сказал  Богдан  Васильевич,  совершив  этот  акт  очищения.  –  Надо  будет  посмотреть  когда-нибудь,  что  еще  из  ненужного  выкинуть.  Сразу  просторней  станет”.    “  –  Верно,  верно,  в  субботу  займемся,  -  подхватила  Светлана  Игнатьевна.  –  А  как  это  он:  “Сюзю,  пю  цай!”  Ха-ха-ха!..”  И  залилась  звонким  икающим  смехом.  

             Увлеченность  Виктора  вместе  с  тем  не  влияла  на  его  склонность  к  критическим  оценкам.  Не  все  подряд  даже  у  любимого  Майн  Рида  он  поглощал  с  безусловным  наслаждением.  Когда  нехоженая  тропа  приводила  на  истоптанную  лужайку  с  прекрасной  дамой  в  тени  цветущих  магнолий,  Виктор  досадовал.  Ну,  к  чему  это?  Зачем?  Ведь  так    хорошо  все  начиналось...  Трудно  поверить,  что  и  сам  он  когда-нибудь  должен  будет  вести  себя  как  идиот,  пытаясь  “завоевать  расположение”  какой-нибудь  Лели  или  Зины.  Ага,  дождутся...  Если  подобные  нелепости  предписаны  каждому,  достигшему  совершеннолетия,  то  надо  будет  изыскать  способ  отвертеться  от  этого  раз  и  навсегда.  Притвориться  не  полностью  выросшим,  а  с  такого  и  взятки  гладки.  Надежнее  всего,  наверное,  записаться  в  сумасшедшие.  Те  всю  жизнь  делают,  что  хотят  и  на  работу  не  ходят.  И  спросу  с  них  никакого.  Но  положение  психа  при  всех  его  преимуществах  и  льготах  было  в  других  отношениях  невыгодным,  не  говоря  уже  о  том,  что  родители  ни  за  что  не  позволят  Виктору  всю  жизнь  валять  дурака.  
В  начале  своей  читательской  стези  Виктор  алчно  заглатывал  все  ему  повстречавшееся  в  простодушной  убежденности,  будто  всякий  текст,  облаченный  в  типографские  одежды  априори  бесценен  и  сакрален,  а  если  ему  этот  текст  непонятен  или  неинтересен,  в  том  повинен  исключительно  он  сам.  Несколько  лет  опыта  заставили  его  умерить  свой  религиозный  пыл,  и  некоторые  книги  считать  лучшими,  а  другие  -  худшими,  а  не  просто  иными,  несравнимыми.  Когда  улеглась  горечь  понимания  того,  что  мир  книг  не  идеален,  и  помещаются  в  нем  кроме  бескрайних  просторов  и  снежных  вершин  откровенные  захолустья  и  даже  мертвые  пустоши,  Виктор  научился  некоторые  книги  откровенно  и  открыто  презирать.  Не  понимал  он  только,  отчего  в  школьную  программу  пробрались  книги  в  большинстве  своем  дефективные.  Кроме,  конечно,  Гоголя,  которого  Виктор  успел  прочитать  и  полюбить  задолго  до  того  как  это  стало  его  обязанностью  в  рамках  учебной  программы.
             Были  книги,  которые  Виктор  искренне  хотел  бы  полюбить,  потому  что  предложены  они  были  ему  от  чистого  сердца,  но,  видать,  не  зря  говорится:  насильно  мил  не  будешь.  Удалилась,  гордо  вскинув  голову  недочитанная  Осеева,  уводя  с  собой  в  небытие  Васька  Трубачева,  не  преуспевшего  в  навязывании  своей  дружбы  Виктору,  канул  вслед  за  ними  сверх  меры  праведный  пионер  Тимур,  а  король  Матиуш,  хоть  и  был  произведен  великим  педагогом,  довел  Виктора  до  слез,  -  его  история  была  не  просто  печальной.  Она  была  невыносима.  Угнетенный  ее  черной  безысходностью,  Виктор  стал  бояться  каждой  новой  книги,  подозревая  расчетливое  предательство  автора.  Страхи  эти,  к  счастью,  скоро  прошли,  а  великого  педагога  он  без  колебаний  записал  в  число  отъявленных  злодеев.  И  книжка  его  выпущена  по  халатности  тех,  кому  надлежало  по  долгу  службы  держать  в  узде  пишущую  братию  и  примерно  наказывать  вредителей.  И  то,  что  автор  давно  мертв,  никак  его  не  оправдывает.  Награждают  ведь  орденами  посмертно,  так,  пускай,  этого  посмертно  привлекут  к  ответственности  и  запретят.  И  вообще,  к  этому  нерадивому  книжному  департаменту  найдется  немало  претензий.  Отец  однажды  сказал  (в  неприятном,  правда,  для  Виктора  контексте),  что  ”этого  бульварного  Буссенара  при  царе  издавали  в  десятках  томов”.  А  при  родной  советской  власти  –  всего  два  романа.  Это  что,  правильно?  Надо  будет  при  удобном  случае  попросить  отца  “накатать  телегу”  куда  следует.  Приурочить  к  какому-нибудь  своему  достижению  на  школьной  ниве,  и  –  так,  вскользь  намекнуть:  вот,  мол,  есть  подходящая  возможность  “вправить  кое-кому  мозги”.

             Да  что,  в  самом  деле,  -  всё  приключения  да  путешествия.  Не  забавами  едиными  жив  человек.  Не  в  поисках  острых  ощущений  отправились  на  воздушном  шаре  из  осажденного  Ричмонда    будущие  первопоселенцы  Таинственного  Острова.  Не  увлекательной  авантюрой  считал  свое  островное  тридцатилетнее  сидение  Робинзон.  Даже  бесстрашный  пятнадцатилетний  капитан  совершил  свой  экзотический  поход  благодаря  вероломному  трюку  с  корабельным  компасом,  проделанному  замаскированным  недругом.  И  разве  можно  эти  незапланированные  эпопеи  и  открытия  по  необходимости  ставить  в  один  ряд  с  анонсированными  удовольствиями  организованной  турпоездки  и  строгим  регламентом  ознакомительных  мероприятий?  “Дети,  посмотрите  налево!  В  годы  войны  в  этом  доме  собирались  участники  городского  подполья…”  –  Но  даже  в  подпол  этого  кривобокого  дома  отважных  экскурсантов  не  пускают,  а  велят  разинуть  рты  направо,  где  бронзовой  плешью  искушает  ворон  мордастый  бюст  на  круглой  каменной  тумбе.  Все  это  –  не  для  Виктора.  Он  готовил  себя  к  другому,  настоящему.  Пакетик  с  солью  и  три  особенные  “охотничьи”  спички  герметично  упакованы  в  особенный  воздушный  шарик,  тонкий  и  бесцветный.  Виктор  случайно  нашел  его    под  кроватью  родителей,  и  теперь  он,  пришпиленный  булавкой  к  подкладке  курточки,  составлял  часть  неприкосновенного  запаса.  В  верхнем  кармане  той  же  курточки,  прихваченный  для  верности  двумя  стежками  капроновой  нитки,  помещался  прозрачный  конвертик  из-под  почтовых  марок  с  финансовым  резервом  –  тремя  рублями  в  двадцатикопеечных  монетках.  
             Но  мог  ли  Виктор  и  после  этого  чувствовать  себя  достаточно  вооруженным  для  встречи  с  неизведанным?  Безусловно,  нет.  Если  бы  Сайрус  Смит  не  умел  выплавлять  из  руды  железо,  а  Робинзон  –  обжигать  горшки,  несладко  бы  им  пришлось.  Знания  –  вот  самый  ценный  багаж  путешественника,  это  авторитетно  подтвердил  даже  отец,  совершивший  “в  свое  время”  немало  поездок  по  просторам  Родины.  И  багаж  этот  ни  растерять,  ни  растратить.  Но,  что  самое  приятное,    пополнение  этого  багажа  не  требовало  беспримерных  подвигов  и  жертв,  потому  что  помимо  путешествий  Виктору  было  интересно  почти  все,  кроме  спорта,  (занятия  недостойного  взрослого  и  неглупого  человека)  и  (что  поделать!..)  большинства  школьных  уроков,  не  считая  математику  и  естествознание.  По  этим  предметам  Виктор,  пожалуй,  мог  бы  проэкзаменовать  своих  учителей,  но  в  школе  он  своими  познаниями  не  щеголял,  потому  что  тех,  кто  “высовывается”  нигде  не  любят.
             Зачислив  все  ему  интересное  в  категорию  полезного,  Виктор  тем  не  менее  честно  признавал,  что  есть  в  том  примесь  своеобразного  жульничества.  Какой  прок  от  математических  головоломок  и  шахматных  этюдов  в  африканских  джунглях?  Должна  быть  польза,  говорил  он  себе,  обязательно  должна  быть.  Просто  он  не  знает  сейчас,  какая  именно,  а  вот  случится  что-нибудь  непредсказуемое,  тут  он  себя  и  покажет.  Как  вычислит  что-нибудь  в  уме...  И  всех  спасет.  Азбуку  Морзе  на  такой  пожарный  случай  Виктор  выучил  еще  прошлой  весной  и,  попутно,  -  несколько  расхожих  фраз  на  французском  и  английском:  “Тэл  ми,  плиз,  лайонз  из  хир?”  Неплохо  бы  также  раздобыть  словарь  суахили...

             Сведения  о  заслуживающих  прочтения  книгах  приходили  разными  путями.  О  Робинзоне  и  капитане  Немо  он  узнал  от  отца,  о  Человеке-амфибии  и  Насреддине  -  из  одноименных  кинофильмов.  Он  бывал  приятно  удивлен,  убеждаясь  в  превосходстве  литературного  источника  над  интерпретациями,  экранизациями  и  адаптированными  пересказами.  Если  уж  на  то  пошло,  “киношки”,  производимые  в  поддержку  тексту  его  собственной  фантазией,  на  несколько  порядков  превосходили  всяческие  "по  мотивам"  с  их  скудостью  изобразительных  средств  и  возмутительной  отсебятиной.
             В  литературе  о  путешествиях  и  приключениях  Виктор  ориентировался  достаточно  уверенно  благодаря  изучению  преди-  и  послесловий  к  имеющимся  книгам,  а  в  межзвездные  просторы  страны  Фантастики  его  напутствовали  двое  старшеклассников,  с  которыми  его  свело  очередное  приключение  медицинское.
             Дело  было  ранней  осенью  четвертого  класса,  когда  с  профилактическими  целями  Виктору  прописали  две  недели  занятий  лечебной  физкультурой.  Небольшой  спортзал,  скромно  именовавшийся  кабинетом  ЛФК,  находился  в  родимой  поликлинике,  то-есть  совсем  рядом  с  домом,  и  Виктор  настоял  на  праве  ходить  на  занятия  самостоятельно,  тем  более,  что  компания  там  подобралась  почти  взрослая,  а  это  кое  к  чему  обязывало.  Маменькиным  сынкам  всегда  нелегко  в  коллективе,  а  уж  эту  чашу  Виктору  приходилось  испивать...
             Кроме  двух  семиклассников  восстановлением  здоровья  должен  был  заниматься  также  здоровенный  восьмиклассник  с  желтыми  от  табака  пальцами.  Его  мощную  шею  украшал  оловянный  череп  на  шнурке  -  символ  дерзкого  неприятия  господствующей  культуры  пионерских  галстуков  и  комсомольских  значков.  Неизвестно  почему,  но  Виктор  ему  приглянулся,  и    как  равному,  без  менторства,  он  давал  младшему  товарищу    ценные  рекомендации  по  части  уличных  драк,  и  даже  позволил  подержать  нож  с  наборной  рукояткой.  Этот  богатырь,  впрочем,  исчез  навсегда  после  двух  занятий  вместе  с  соблазнительным  медальоном,  наколкой  в  виде  гробового  креста  и  тревожной  атмосферой    удали  и  воли.
             Оставшиеся,    Миша  и  Боря,    хотя  и  принадлежали  к  совсем  другой  среде,  Виктора  демонстративно  не  замечали.  Под  руководством  добродушной  докторши  они  прыгали,  приседали,  подтягивались  на  шведской  стенке,  и    все  это  время    рты  их  не  закрывались,  -  торопясь  и  перебивая  друг  друга,  они  авторитетно  обсуждали  космические  полеты,  футбол,  кинофильмы,  теорию  относительности,  шахматы  и  книги.
               Боря    коренаст  и  курчав,  со  ступнями  в  форме  коровьих  копыт  (Он  носил  специальные  ботинки,  и  Виктор  с  тактично  скрываемым  интересом  и,  даже  немного  волнуясь,  ждал  моментов  его  разувания).  У  рослого  широкоплечего  Миши  каких-либо  видимых  ущербов  не  наблюдалось.  Оба  энергичны,  картавы  и  очень  умны.  Опасаясь  натолкнуться  на  естественное  пренебрежение,  Виктор    не  пытался  вступить  с  ними  в  разговор.  Но  однажды  в  процессе  укрепления  икроножных  мышц  (в  левое  окно    нежно  тыкалась  надломленная  вчерашней  бурей  ветка  липы,  и  было  много  солнца  -  в  блекнущей  зелени  обреченных  листьев,  на  выкрашенных  когда-то  светло-зеленым  колером  досках  пола,  на  расплющенных  спортивных  матах  с  непристойными  пучками  рыжей  щетины,  выпирающей  из  дыр;  особые  часы,  по  которым  отмерялась  продолжительность  оздоровительных  упражнений,  показывали  без  двадцати  четыре),    Виктор  заставил  обратить  на  себя  внимание.
             Дискуссия  шла  вокруг  известной  Виктору  повести  Александра  Беляева,  и  Боря,  лежа  на  спине  и  вращая  своими  копытами  то  по  часовой  стрелке,  то  -  против,  уверенно  разглагольствовал  о  перспективах  эндокринологии  и  уродствах  в  целом,  упорно  называя  акромегалию  агромегалией.  Тогда  Виктор,  ни  к  кому  персонально  не  обращаясь,  произнес:  "Акромегалия  -  это  нарушение  функций  гипофиза".  
             Фраза  произвела  эффект.  Тихий  малец  оказался  "грамотным  чуваком",  с  которым  и  словом  перекинуться  не  зазорно,  но  еще  большую  ценность  он  представлял  собою  в  качестве  благодарной  аудитории.  Поделившись  своими  скромными  достижениями  в  книжной  области,  Виктор  получил  взамен  обширные  сведения  о  книгах,  читать  которые  должен  каждый  нормальный  пацан.  Словно  предчувствуя  дальнейший  ход  событий,  он  сразу  запомнил  почти  все  упомянутые  названия.  На  следующих  занятиях  (ветка  липы  скребла  по  оконному  стеклу,  встрепанная  и  мокрая,  и  горели  под  потолком  заляпанные  побелкой  молочные  шары)  Виктор,  бесцеремонно  вмешавшись  в  разговор  старших  приятелей,  уличил  их  в  незнании  основ  зоологии,  и  это  им  не  понравилось.  Не  ощутив  возникшей  напряженности,  Виктор  совершил  еще  один  политически  неверный  поступок:  пользуясь  только  руками,  взобрался  по  канату  под  самый  потолок,  то-есть,  сделал  то,  что  не  давалось  даже  атлетичному  Мише.  Следствием  этого  стало  полное  охлаждение  в  отношениях,  а  через  день  Виктор  подхватил  ветрянку  и  никогда  больше  не  встречался  с  умными  ребятами.

             Но  -  и  не  книгой  единой  жив  неглупый  человек.  К  тому  же,  читать  по  пять  часов  без  перерывов  и  пауз  ему  никто  бы  и  не  позволил.  И  Виктор  откладывал  на  часок  "Маугли"  или  "Первых  людей  на  Луне",  взбивал  подушку,  занимал  удобное  положение  и  принимался  мечтать.  Воображению  ничто  не  мешало,  времени  было  предостаточно,  и  всегда  находилось  направление,  нуждавшееся  в  развитии,    будь  то  обустройство  долговременного  лунного  лагеря,  или  способ  воспрепятствовать  счастливому,  но  недальновидному  мальчику-волчонку  окончательно  превратиться  в  обремененного  женой  и  детьми  хлебороба.
Работа  в  сфере  сложного  мысленного  конструирования  требовала  периодического  отдыха,  и  Виктор  находил  его  в  грезах  приземленных  -  о  будущих  летних  каникулах,  подарках  ко  дню  рождения  и,  разумеется,    о  пополнении  коллекции  марок,  и  о  тех  грандиозных  находках  и  приобретениях,  что  ждут  его  в  отдаленном,  но  лучше  -  в  ближайшем  будущем.
             Правдоподобны  были  чемоданы,  набитые  спрессованными  марками,    обшарпанные  старые  чемоданы  с  железными  наугольниками,  выброшенные  дураками  наследниками  на  мусорник  вместе  со  старым  пальто,  костылями  и  эмалированным  судном  скончавшегося  старика.  В  этой  ситуации    проблем  было  всего  две:  первым  обнаружить  сокровище,  а  затем  незаметно  протащить  его  в  дом,  и  Виктор  постоянно  вносил  поправки  и  дополнения  в  план  этой  операции.
             Все  же,    подобное  моментальное  обогащение  содержало  в  себе  эстетическую  червоточинку;  клад,  добытый  без  усилий,  предвкушений  и  тревог,  не  мог  радовать  долго;  сомнительно,  чтобы  альпинист  почувствовал  себя  покорителем  гор,  после  того,  как  его  доставят  на  неприступную  вершину  вертолетом.
             Конкуренцию  чемоданам  составлял  старый  филателист,  крепкий,  и    нисколько  не  помышлявший  о  смерти.  Он  пребывал  в  вечном  движении,  и  чуть  ли  не  ежемесячно  переселялся.  Из  дома  по  улице  Пшеничной  он  переехал  в  "хрущевку"  на  Володарского,  которую  вскорости  поменял  на  равноценную  в  Ленинском  районе,  а  оттуда  переместился  в  дореволюционный  дом,  в  громадную  квартиру  с  изразцовой  голландской  печью  и  лепными  потолками,  где  задержался  на  целый  год,  и  в  одиннадцатый  день  рождения  Виктора  подарил  ему  большой  “ленинградский”  кляссер  с  коллекцией  марок  британских  колоний    -  Гвианы  и  Каймановых  островов.  Вскоре  после  этого  филателист  перебрался  на  площадь  Героев  Севера  в  светлый  трехкомнатный  кооператив  по  чешскому  проекту  и,  помолодев  на  десяток  лет,  стал  принимать  живейшее  участие  также  и  в  иных,  далеких  от  филателии  интересах  Виктора  в  качестве  старшего  товарища.  Еще  через  три  года  у  Николая  Петровича  (так  его  звали  в  тот  славный  период)  неожиданно  появилась  внучка  (родители  -  геологи,  отсутствие  в  Якутии  полноценной  школы-десятилетки  и  т.д.).  Она  на  год  младше  Виктора,  страстная  коллекционерка,  любит  путешествия  и  животных,  да  к  тому  же    прехорошенькая...    Но  ничего,  кроме  дружбы  Виктор  предлагать  ей  не  осмеливался.  Да  и  что  может  быть  лучше  настоящей  дружбы?

             Дня  через  три-четыре  строгого  постельного  режима  горло  у  Виктора  уже  не  болело,  насморк  отступал,  перебираясь  на  время  в  загадочные  "евстахиевы  трубы",  откуда  он  при  случае  мог  заняться  ушами  (постучать  по  дереву!..),  а  Виктор,  вернув  себе  способность  почувствовать  разницу  между  картофельным  пюре  и  творогом,  вспоминал  одну  из  придуманных  им  игр  и  чутко  вслушивался  в  кухонные  звуки:  сможет  ли  он  отличить  квадратное  "А-т!"  открываемой  чайной  коробки    от  округлого  "Оук!"  откупориваемой  банки  какао  "Золотой  ярлык".  Надо  было  заранее  знать,  что  ждет  его  за  обедом,  и  соответственно  настроиться,  так  как  приторное  какао,  терпимое  в  естественном  виде,  мама  непреклонно  сочетала  с  кипяченым  молоком,  отчего  в  чашке  рождалась  омерзительная  пленка,  живая,  дышащая,  которая,  если  в  чашку  подуть,  вздрагивала  и  сжималась  складочками  -  лоскуток  желтоватой  озябшей  под  сквозняком  кожи.  Когда  мама  искренне  удивлялась,  как  можно  брезговать  "такой  вкуснятиной",  у  Виктора  возникали  рвотные  позывы.  Несколькими  годами  позднее,  изучая  избранные  места  медицинского  справочника,    он  решил,  что  именно  так  и  выглядят  проявления  гнусной  болезни,  называющейся  "шанкр  мягкий".    

             Борьба    за  здоровье  Виктора  состояла,  разумеется,  не  только  из  оборонительных  действий  и  ликвидации  последствий  вражеских  атак  и  диверсий.  Богдан  Васильевич  и,  особенно,  Светлана  Игнатьевна  без  устали  разрабатывали  стратегию  наступательных  операций,  и  в  этом  им  помогали  многочисленные  специалисты.  Медицинские  светила,  смущаясь  и  рефлекторно  оглядываясь,  но  чаще  -  как  бы  машинально,  будто  трамвайный  билет,  совали  вручаемые  им  конвертики  в  карман  без  малейшего  любопытства  к  содержимому  послания,  после  чего  давали  рекомендации  по  сдерживанию  противника,  предлагали  планы  профилактических  контратак  и,  казалось,  вот-вот    наступит  перелом,  Сталинград  для  стрептококков  и  Курская  дуга  для  вирусов  гриппа...  Но  проходило  после  решительных  действий  и  положительных  сдвигов  не  более  месяца,  и  с  правого  фланга  прорывался  совершенно  неспрогнозированный  стоматит,  а  по  всему  фронту  высаживался    десант  коревой  краснухи,  у  которой  в  тот  момент  не  было  на  Виктора  никаких  законных  прав.
             Виктор  однажды  попытался  доказать  отцу,  что  если  совсем  не  лечиться,  болезней  больше  не  станет,  потому  что  в  общей  давке  они  будут  только  мешать  друг  другу,  и  возможно  даже,  передерутся  между  собой,  и  стоило  бы  проверить  на  практике  эту  перспективную  гипотезу,  но  отец  даже  слушать  "такую  чепуху"  не  захотел.
Война  продолжалась,  и  Виктор  стал  своим  человеком  во  всех  мало-мальски  уважаемых  медицинских  заведениях  города,  где  Светлана  Игнатьевна  сумела  наладить  контакты.  Горлом  Виктора  заведовал  щекастый  доцент  в  больнице  железнодорожников.  Ответственность  за  его  уши  несла    похожая  на  симпатичную  немолодую  пони  доктор  Полина  Николаевна  Конева.  На  физиопроцедуры  -  УВЧ  и  кварцевание  -  мама  возила  Виктора  в  поликлинику  №142,  поскольку  там  была,  будто  бы,  наилучшая  аппаратура.  Сердцем  был  озабочен  сухощавый  и  длинный  доктор  Клименов,  любивший  приговаривать:  "Да-да-да-дааа...",  следя  ногтем  за  красными  зигзагами  кардиограммы,  а  "от  печени"  Виктора  пользовал  знаменитый  гомеопат  Григорович,    старец  сугубо  профессорской  наружности,  принимавший  на  дому.
             В  медицинских  учреждениях  весело  быть  не  могло  по  изначальным  условиям,  ни  о  чем  позитивном  в  них  не  мечталось,  и  Виктор,  чтобы  скоротать  тягучее  время  перед  приемом,  занимал  себя  подсчетами  и  статистикой.  Обыкновенно,  материала  хватало  часа  на  полтора.  Виктор  вычислял  пропускную  способность  медкабинетов,  процентного  соотношения    мужчин  и  женщин  в  очередях,  придумывал  слова,  составленные  из  букв,  содержащихся  в  тексте  плаката  об  аскаридах  и  даже,  благодаря  настенным  электрическим  часам,    высчитывал  производительность  труда  уборщиц  в  условных  швабродвижениях  на  приблизительный  квадратный  метр  с  учетом  их  недугов  и  возраста..  Для  вящей  достоверности  уборщицу  средних  лет  он  снабдил  гастритом  и  рахитом,  а  работницу  пожилую,  ту,  что  не  упускала  случая  проехаться  грязной  тряпкой  по  обуви  нерасторопного  посетителя,    -  лямблиозом  и  темным  кулацким  прошлым.
             В  одном  просторном  ведомственном  холле  с  сухими  пальмами  в  кадках,  но  без  единого  стула,  обратил  на  себя  внимание  пол    из  керамической  плитки  двух  цветов  ;  молочного  и  кирпичного.  Виктор  немедленно  вообразил  у  себя  под  ногами  шахматную  доску,  быстренько  расставил  фигуры,  принял,  как  обычно,  командование    белыми,  предоставил  черным  полную  свободу  действий,  коварно  уступил  слона  на  двенадцатом  ходу  и  примерился  было  пробным  шахом  пощекотать  нервы  противнику,  когда,  к  негодованию  мамы,  выяснилось,  что  доктор  Семенюк,  ожидаемый  приходом  к  14-00,  прийти  никак  не  сможет  вследствие  своей  опрометчивой  кончины  еще  в  прошлую  пятницу.  А  жаль,  партия  складывалась  любопытная...
             Бывало,  сложив,  перемножив  и  поделив  все,  с  чем  возможно  было  это  проделать,  Виктор  вспоминал  о  старом  знакомом.  Звали  его  Глебом,  и  встретить  его  можно  было  почти  в  каждой  детской  клинике,  на  стене  в  специальном  ящичке,  застекленном  коричневатыми  диапозитивами,  и  с  лампочкой  внутри.  Если  лампочка  горела,  то  рассматривание  картинок  в  правильной  последовательности  знакомило  с  драматичной  и  поучительной  историей  шестиклассника  по  имени  Глеб.  Этот  чистенький    паренек,  одетый  по  школьной  моде  пятидесятых,  легкомысленно  пренебрегал  гигиеной  ротовой  полости  (к    слову:  способна  ли  полость,  пустота  в  голове  произвести  что-либо  осмысленное,  -  не  просто  звуки,  но  слова?..),  за  что  и  поплатился.  
             Вот  Глеб,  увлеченный  чаепитием  с  пряниками,  удивленно  хватается  за  щеку;  вот  он,  подвязав  челюсть  клетчатым  маминым  платком,  мрачно  уставился  в  учебник  геометрии.  В  следующем  стеклышке  ему  полегчало,  и  он  играет  в  шахматы,  (точнее,  притворяется,  будто  играет,  потому  что  расположение  фигур  на  доске  абсурдно),  а  с  кем  играет,  не  видно.  Зуб  успокоился,  но  это  -  короткая  передышка,  отвлекающий  маневр  организма  перед  сокрушительным  ударом.  Сейчас  Глеб  веселится,  но  потому  только,  что  не  может  видеть  очередной  кадр,  где  представлен  его  собственный  зуб  в  разрезе,  -  маленькая  дырочка,  подававшая  знаки  тревоги,  превратилась  в  гнилое  дупло;  чернота  омертвленной  ткани  достигла  уже  корней  и  скоро  прорвется  в  челюстную  кость  (а  оттуда  -  прямиком  в  мозг,  -  услужливо  подсказывает  воображение).  
             Зуб  изображен  настолько  достоверно,  как  будто  любознательный  исследователь  на  время  извлек  его,  вскрыл,  убедился  в  том,  что  процесс  протекает  как  по  учебнику,  и  вернул    на  место,  потому  что  обладатель  “нижнего  коренного”    должен  был  добросовестно  пройти  все  круги  зубного  ада.    И  Глеб  вновь  хватается  за  щеку,  вздувшуюся  и  перекосившую  его  гладкое  личико    "крепкого  хорошиста",  почти  отличника  и  активного  пионера.  В  срочном  порядке  его  препровождают  к  дантисту,  и  тот  (улыбчивый  оптимист  в  роговых  очках),  неискренне  сожалея  о  том,  что  спасительную  пломбу  ставить  поздно,  берется  за  кривые  клещи...
             Бестрепетно  прослеживая  этапы  скорбного  пути  обобщенного  школьника,  Виктор,  однако,  размышлял  не  о  пользе  зубного  порошка,  а  о  том,  сколько  же  таких  настенных  гробиков  с  лампочками  требуется  для  тысяч  поликлиник  самой  большой  страны  в  мире,  и  не  могут  ли  эти  растиражированные  страдания  пагубно  отразиться  на  судьбе  реального  мальчишки,  снявшегося  в  диафильме;  наверняка  его  зовут  не  Глебом,  а,  допустим,  Сережей,  и  зуб,  показательно  схваченный  сверкающей  сталью  щипцов,  -  чей-нибудь,  только  не  его  собственный.  И  вообще,  неизвестно,  жив  ли  этот  Сережа.  Вполне  вероятно,  что  еще  восемь  лет  назад  он  попал  под  автобус,  опаздывая  на  урок,  или  утонул  годом  раньше  во  время  купания  на  озере  близ  пионерлагеря  "Орленок"  как  раз  после  того,  как  сделал  утреннюю  физзарядку  и  почистил    пастой  "Поморин"  свои  ухоженные,  без  единого  изъяна  зубы.

             Хождения  по  клиникам  даже  Виктор  не  мог  считать  увлекательным  приключением.  Ничего  иного,  кроме  умножения  неприятностей,  он  от  людей  в  белых  халатах  не  ждал.  Исключением  был,  пожалуй,  старый  гомеопат  Григорович.  Его  микроскопические  пилюльки  были  совершенно  безвкусны,  а  печень  Виктора  он  побеспокоил  один  только  раз  при  первом  визите  в  старый  одноэтажный  домик  с  провинциальным  палисадником.  
             Осанистый  профессор  в  жилетке,  ослепительно-белой  рубашке  с  артистической  "бабочкой"  -  седовласый  маг  в  окружении  старинной  мебели,  бронзовых  канделябров,  статуэток  и  древних  книг  -    уложил  Виктора  на  жесткий  диван,  заголил  ему  живот,  осторожно  вставил  твердый  палец  под  правое  ребро  и  спросил  тревожно:  "Болит?  Нет?  Правда?"  
             Виктору  было  немного  больно,  но,  как  настоящий  мужчина,  он  этого  не  признал.  Не  обращая  внимания  на  палец,  он  с  интересом  осматривался.
             Единственное  сводчатое  окно,  зимне  голубое,  лишь  обозначало  самое  себя,  и  наполненная  кофейным  полумраком  комнатка  была  разомкнута  кажущимся  отсутствием  одной  из  стен;  совершенно  не  видно  было,  заканчивается  ли  где-нибудь  сплошной  массив  плотно  сдвинутых  темных  шкафчиков  и  горок  с  хрусталем  и  фарфором  Зачехленных    светлым  полотном  кресел  хватило  бы  на  две  гостиных,  подсвечников  -  на  баронский  замок;  отовсюду  выпирали  какие-то  дубовые  подлокотники,  а  из  совсем  сумрачного  угла  добродушно  скалилось  черно-лаковое  пианино  с  откинутой  крышкой.  Да  только  ли  мебель!..  Одних  часов  на  стенах  с  полдесятка,    и  еще  какие-то  особенные  на  столе  под  стеклянным  колпаком.  Над  диваном,  прямо  над  головой    Виктора  старорежимная  зеленая  пташка  любопытствовала  агатовым  глазком    со  своей  точеной  жердочки,  дивилась  голому  животу  Виктора,  и  хотелось  думать,  что  она  -  не  чучело,  не  высохшая  кожа  с  перьями,  и  никогда  она  не  соприкасалась  с  таким  понятием,  как  смерть,  а  произведена  искусными  немецкими  руками,  -  ничего,  кроме  реечек,  веревочек,  клея  и  трудолюбия.  А  какая  у  доктора  трость!..
             Виктор  не  утерпел  и  дотронулся  до  зажатой  меж  профессорских  колен  вычурной  деревянной  трости  с  латунной  змейкой,  обвившей  набалдашник  (вот  где  она,  укрощенная  змея  “диссертация”!).
             "Нравится?"  -  спросил  Григорович.  Виктор  кивнул  утвердительно.  "С  этой  штукой  еще  мой  отец  ходил  к  пациентам.  Своего  экипажа  у  нас  не  было,  а  на  околицу,  да  еще  затемно,  не  каждый,  знаешь  ли,  извозчик  подряжался...  -  Профессор  приподнял  трость.  -  Фокус-покус  показать?  Гляди."
             Он  держал  теперь  трость  обеими  руками;  раздался  щелчок,  и  рукоять  трости  отделилась.
             "Видишь,  сама  палка  внутри  пустая.  Раньше  здесь  шпага  была.  Как  у  мушкетера.  Здорово?  Пристанут  к  приличному  человеку  мазурики  в  темном  переулке...  Думают,  что  перед  ними  легкая  добыча,  ан  нет!  Ж-жик,  и  готово!  -  Григорович  сделал  выпад  рукоятью,  засмеялся  и  сложил  трость.  -  Вот  так-то,  Виктор...  как  по-батюшке?  Богданович?  Ну,  значит,  попьешь  пилюльки  с  полгодика  и  плюнешь  с  высокой  колокольни  на  свой  холецистит.  Согласен?  Ну,  будь  здоров".

             Виктору  нравилось    что,    путь  к  дому  гомеопатического  кудесника  был  упоительно  долог,  с  двумя  пересадками,  и  случалось,  по  недосмотру  высших  сил  находилось  в  автобусе  свободное  место  у  окошка.  Тогда  поездка  становилась  настоящим  путешествием,  ведь  автобус  -  не  трамвай,  и  может,  если  сильно  захочет,  изменить  маршрут  или  вообще  поехать,  куда  глаза  глядят...  Хотя  бы  и  к  морю,  хватило  бы  талонов  на  бензин.
   Если  в  теплое  время  года  Виктора  раздражали  невымытые  окна  автобуса,  то  зимой,  с  достаточным  для  оконных  узоров  морозом,    Виктор  применял  один  из  изобретенных  им  самим    методов  познания:  процарапывал  в  ледяной  корочке  дорожку,  расширял  ее  до  размера  стандартной  почтовой  марки,  и  получал  в  общественном  окне  свое  личное  окошечко;  когда  же  лед  нарастал  толстым  и  шершавым,  как  стеклянная  крошка  на  елочном  шаре,    протаивал  немеющим  пальцем  миниатюрный  иллюминатор.  В  прозрачной  скважине  мелькали,  размазываясь,  встречные  автомобили,  и  заданием  Виктора  было  угадывать  их  модели.  Это  было  непросто,  следовательно,  интересно.  
             На  остановках  можно  было  подглядеть  узкий  сектор  внешнего  мира,  схватить  цепкой  памятью  попавшие  в  поле  зрения  приметы  незнакомой  улицы,  чтобы  иметь  ориентиры    в  полноценных  странствиях  грядущего.    Многие    из  этих  картинок  так  и  остались  отщепленными,  ни  к  чему  не  привязанными  образами,  и  много  лет  спустя,  проходя  по  одной  из  улиц  его  детских  поездок,  Виктор  не  объединял  тот  давний  моментальный  снимок  с  конкретным  перекрестком  или  зданием.  Слайды  памяти  составляли  теперь  самодостаточную  вселенную,  ограниченную,  но  доступную  только  ему,  и  никому  больше.    И  то  была  не  единственная  приватная  вселенная  Виктора.    Даже  не  главная,  потому  что  на  первом  месте  стоял  особый  мир,  кропотливо  и  умело  сконструированный  им  самим  для  собственных  же  надобностей.  И  в  нем,  конечно,  было  все  для  полноценной    жизни  развитого  человека  --  хорошая  погода,  неизведанные,  полные  тайн  и  загадок  просторы,  верные  друзья,  все  на  свете  хорошие  книги,  добрые  и  смелые  собаки,  а  еще  –  автомобили,  вертолеты  и  магнитофоны  самых  лучших  моделей.  Все  бесплатно,  так  как  изготовлено  на  кибернетических  заводах.  Подходишь  к  раздаточному  пункту,  набираешь  на  диске  номер  изделия,  и    механическим  голосом  тебе  отвечают:  ”Пройдите  к  воротам  номер  пять”,  а  оттуда  проворные  роботы  уже  выкатывают  новенький,  пахнущий  свежей  краской  вездеход  ГАЗ-69.  Садись  за  руль  и  кати,  куда  душе  угодно.  Продуктовый  автомат  выдаст  тебе  бутерброды  и  лимонад,  а  газетный  –  свежий  номер  журнала  “Техника  молодежи”.
             Вместе  с  тем,  многого  в  этой  стране  не  было,  поскольку  не  должно  было  быть  вообще.  Полностью  отсутствовали  тюрьмы,  плохие  и  глупые  люди,  водка,  папиросы,  глисты,  клопы  и  тараканы  (комарам  позволялось  пищать,  но  без  кровопийства,  а  мухам  и  осам  не  рекомендовано  было  залетать  в  помещения.)  Не  существовало  здесь  болезней,  опаснее  “лихорадки”  на  губе.  Не  разрешалось  вслух  ругаться.  Оружие  вообще-то  иметь  не  возбранялось,  но  все  без  исключения    “кольты”  и    “парабеллумы”  обладали  интересным  свойством:  из  них  невозможно  было  убить  или  ранить  никого,  кроме  ядовитых  змей,  аллигаторов  и  тайком  пробравшихся  из-за  рубежа  врагов,  но  и  тем  полагалось  после  меткого  выстрела  не  биться  в  корчах,  а  молча  падать  и  исчезать.  Смерть  была  строжайше  запрещена.
Как  построить  такой  прекрасный  мир?  Нельзя  сказать,  что  это  совсем  уж  просто.  И  быстро  тоже  не  получится.  
             Генеральный  план  строительства  Виктор  давно  подготовил,  а  технология  была  до  гениальности  проста  и  доступна  каждому,  кто  знаком  со  стереометрией  и  аналитической  геометрией,  а    не  доросшие  до  овладения  этими  элементарными  дисциплинами  могут  обращаться  к  В.  Дорохову.  Для  него  это  пара  пустяков.  Итак:  выбираем  на  планете  сравнительно  безлюдное  место  с  хорошим  климатом.  Нормаль,  мысленно  проведенная  из  этой  точки,  пройдя  через  центр  планеты,  должна  выйти  в  другом  полушарии  поблизости  от  какого-нибудь  никому  не  нужного  островка.  В  выбранной  точке  вбиваем  в  грунт  стальной  кол,  привязываем  к  нему  капроновый  шнур  и,  растянув  его  для  начала  километров  на  пять,  описываем  окружность  диаметром,  естественно,  в  десять  тысяч  метров.  По  этой  окружности  ставим  высокий  и  прочный  забор  с  маленькой  калиткой.  Все,  находящееся  внутри  огороженной  территории,  подлежит  теперь  тщательной  сортировке  и  чистке.  Мусор  помельче  утилизируется  на  месте,  остальное  перебрасывается  через  забор.  Некультурно?  На  первый  взгляд  –  да.  Однако,  не  будем  торопиться  с  выводами.  Далее:  людей,  чье  присутствие  не  обязательно,  вежливо  выпроваживают  через  калитку  крепкие  парни:  ”До  нескорого  свидания,  товарищи”.  
             Приведя  в  порядок  начальный  круг,  приступаем  ко  второму  этапу  операции.  В  строгом  порядке  в  ограду  вставляются  дополнительные  доски,  равномерно  увеличивающие  длину  окружности  и,  естественно,  подопечную  площадь.  Санитарные  процедуры  повторяются  снова  и  снова,  пока  забор  не  достигнет  протяженности  экватора,  разделив  планету  пополам.  На  водных  поверхностях  он,  кстати,  устанавливается  с  помощью  пустых  железных  бочек,  связанных  прочной  цепью.  После  этого  протяженность  забора  при  дальнейшем  продвижении  должна  сокращаться,  но  лишнего  материала  не  окажется,  потому  что  отныне  потребуется  наращивать  высоту    ограждения,  ведь    концентрация  “лишнего”    по  ту  сторону  забора  будет  неуклонно  возрастать.  На  завершающей  стадии  высокое  кольцо    вокруг  того  самого  островка,  которого  не  жалко,  сомкнется  вверху  своего  рода  куполом.  Просто,  как  накрыть  крышкой  смердящее  мусорное  ведро.  Изящно,  как  любое  решение  математической  задачи.
             После  этого  можно  будет  вздохнуть  свободно.  Остальное  обустройство  можно  растянуть  на  века.  Спешить  уже  никуда  не  надо.
             Пока  что  все  это  –  в  воображении.  Но  ведь  и  египетские  пирамиды,  и  гигантские  города    и  вообще  все,  руками  созданное,    сначала  появлялось  в  чьем-то  воображении.  Кто  с  этим  поспорит?

             Если  бы  кто-нибудь  из  титанов  отечественной  педагогики  заглянул  случайно  на  преображенную  Виктором  планету,  то,  впопыхах  не  разобравшись,  успел  бы  уронить  слезу  умиления.  Да,  все  наивно,  по-детски,  но  в  верном  направлении!..  Не  зря,  значит,  старались,  сил  не  щадя,  воспитывая  строителя  светлого  будущего.  
             Ах,  не  делайте  поспешных  выводов,  уважаемый.  Нацепите  пенсне,  прищурьтесь...  Что,  начинаете  понимать?  Вопросы  возникают?  И  еще,  и  еще?..  
             Где  города  и  индустриальные  центры?  Неизвестно.  Куда  масса  народу  подевалась?  Неведомо.  Почему  вместо  колхозных  полей  трава  растет  и  бабочки  летают?  Загадка.  Зачем  плотины  порушены  и  шахты  засыпаны,  а  всюду  сплошь  луга  да  леса,  джунгли  да  пампасы?  И.  главное,  почему  на  всем  просторе  необозримом  ни  одного  красного  флажка,  ни  единого  плаката  с  призывом?!  Да  что  же  здесь  творится?!  Где  этот  фантазер,  этот  провокатор,  вражина  в  обличье  советского  пионера?!  А  подать  сюда..!
             Да  вот  же  он,  на  третьем  градусе  южной  широты  и  тридцать  пятом  –  восточной  долготы,  в  шортах  и  тропической  панаме,  и  несут  его  в  кресле  с  длинными  ручками  два  полуголых  блестящих  от  пота  туземца-мальгаша.  В  точности,  как  на  почтовой  марке  Французского  Мадагаскара,  выпускавшейся  громадным  тиражом  в  двадцатых  годах.  Вот,  значит,  какое    светлое  будущее  придумал  себе  примерный  ученик  средней  школы  №128.  Не  видите  разве?  Нет,  носильщиков  своих  он  плеткой  не  подбодряет.  Зачем?  У  него  и  плетки-то  никогда  не  было.  И  чернокожие  те  –  никакие  не  рабы.    Они  сами  стараются,  сознательно.  Понимают,  что  каждый  должен  занимать  в  этом  мире  место  сообразно  со  своими  способностями.  Тогда  не  будет  нигде  ругни,  беспорядка  и  грязи.  Отнесут  они  Виктора  к  белому  бунгало  на  холме  и,  перекусив  и  отдохнув,  отправятся  на  сбор  бананов  к  ужину.  Мама  Виктора  так  готовит  бананово-манговый  салат,  -  пальчики  оближешь.
             Но  не  пяльте  понапрасну    бельма  близорукие,  товарищи  педагоги,  не  трясите  в  гневе  праведном  щитовидной  железой.  Все  –  иллюзия,  мираж,  а  мираж,  никем  не  увиденный,  не  есть  corpus  deliсti.  Не  ваше  дело,  и  вообще  подглядывать  нехорошо.  Не  посягайте  на  чужую  собственность  и  чужой  суверенитет.  Этот  отвратительный  вам  мир  –  частное  владение  мальчишки  по  имени  Виктор.  Он  в  нем  и  главнокомандующий,  и  рядовой  гражданин,  и  летчик,  и  гонщик,  и  подводный  археолог,  и  покоритель  африканской  саванны,  друг  льва  и,  в  определенном  смысле  тот  самый  лев  и  все  другие  львы,  слоны,  дельфины  и  волки,  и  каждое  дерево,  и  каждый  камень,  и  вообще  ВСЁ,  ибо  они  –  плоть  от  разума  его,  и  сам  он  –  космический  феномен  без  временных  и  пространственных  оков.  Но  сам  он  никогда  и  никому  об  этом  не  расскажет.

             -  Это  вчера  ты  ноги  промочил,  когда  во  дворе  с  Сережкой  гонял?  –  допрашивала  Светлана  Игнатьевна  сына,  обреченно  повесившего  голову.  –  Или  позавчера?  Говори,  чего  уж  там.  
             Виктор,  однако,  нераскаянно  отрицал  факт  промачивания.  Согласиться  было  бы  проще  и  удобней,  но  истина  дороже.  И    приводил  контраргумент:  а  кто  ощупывал  его  носки    после  прогулки?  Как  вчера,  так  и  все  другие  дни.  И  сегодня,  -  мог  бы  добавить  он,  --  невзирая  на  то,  что  на  улице  совершенно  сухо.  
             -  Орал,  конечно,  во  все  горло?  –  продолжала  мама.  –  Да  на  холодном  воздухе.  А?
 Виктор  отрицал  и  это,  но  доказательств  невиновности  предоставить  не  мог.  
             -  Орал,  –  сделала  заключение  мама.  –  А  то  с  чего  бы  горло  красное  и  желёзки...  ну,  вот,  припухли,  перекатываются.  Болит?
             Виктор  не  стал  спорить.  Если  ей  так  хочется,  то  пускай  –  болит.  
             -  Ложись  в  кровать  немедленно,  и  никаких  книжек.  –  Мама  энергично  встряхнула  термометр.  -    Зажми  хорошенько.  Я  сейчас  молоко  подогрею.
             Погасив  верхний  свет,  она  поспешила  на  кухню,  а  отец  из-за  полуприкрытой  двери  произнес  многозначительное:  ”Ннда-а”.  Но  Виктор  и  без  этой  емкой  реплики  понимал:  начинается.  Пробежались  муравьиные  лапки  под  кожей  спины  и  по  ребрам,  прикоснулась  щетинистым  ершиком  к  гортани  молодая,  незрелая  еще  простуда.  И  были  уже  первые  знаки  того,  единственного,  что  во  всем  этом  можно  было  посчитать  по  меньшей  мере  занятным:  на  какое-то  время  его  сознание  получит  сейчас  необыкновенные  качества.  Подходящей  аналогии  этому  Виктор  подобрать  не  мог,  состояние,  в  котором  он  скоро  окажется,  не  повторяло  себя  в  детальной  точности.  Сильно  упрощая,  он  мог  сравнить  свой  разум  с  подобием  слабенького  детекторного  приемника,  временно  подключаемого  к  мощному  многоламповому  супергетеродину.  А  в  другой  раз  –  с  превращением  своих  не  слишком  зорких  глаз  в  гибрид  телескопа  с  рентгеновским  аппаратом:  все  было  видно  в  приближении  и  даже  насквозь.  Приходило  ясное  понимание  того,  что  полчаса  назад  представлялось  совершенно  непостижимым,  а  память  функционировала,  как  хорошо  отлаженная  автоматизированная  библиотека.  И  еще  –  на  совсем  короткое  время  –  он  обретал  способность  перемножать  и  делить  в  уме  многозначные  числа  с  быстротой  электрического  арифмометра  марки  ”Быстрица”;  он  даже  тихонько  цокал  языком,  отмечая  десятичные  порядки.  Жаль  только,  пользы  от  такого  скоро  проходящего  таланта  не  было  никакой.  
             А  сегодня  к  Виктору  стали  вдруг  стучаться  рифмованные  словосочетания.    Это  при  том,  что  нелюбовь  его  к  поэтическим  формам  была  давней  и  стойкой.  И  то  сказать,  какой  резон  опутывать  словесами  то,  о  чем  можно  рассказать  просто  и  понятно?  Но  сейчас  монотонные  ритмы  и  фразы  враскачку  не  раздражали,  и  Виктор  великодушно  позволил  им  войти  и  взяться  за  работу.
             Затравочным  кристаллом  послужило  имя  Тоня  (а  оно-то  откуда  выскочило?..),  и  вначале  показалось,  что  она  стонет,  а  это  было  отнюдь  не  забавно,  так  что  одну  из  букв  Виктор  прогнал,  и    увидел,  что  теперь  девочка  тонет,  но  волноваться  за  нее  не  стоило,  ведь  точно  известно  в  той  речке  воды  по  колено.  Невзаправду  Тоня  тонет.  Ничего,  решил  Виктор,  пусть  побултыхается,  впредь  умнее  будет.  И  обнаружил  появление  новых  действующих  лиц.

                                             Тоня  тонет!  Маша  машет
                                             Детям  с  берега  рукой.
                                             Все  сюда!  Олег,  Наташа!
                                             Мне  не  справиться  одной!
             Виктор  огляделся.  Э,  да  тут  целый  поселок.  Множество  незнакомых  детей  младшего  школьного  возраста,  и  все  чем-нибудь  заняты,  как  на  уроке  труда.
                                             Все  при  деле:  Паша  пашет,
                                             Поля  полет  огород,
                                             Варя  варит  борщ  и  кашу  -
                                             Не  ленивый  здесь  народ.

                                             Но  ребята  все  бросают
                                             И  гурьбой  к  реке  спешат.
                                             Саня  сани  снаряжает,
                                             Катя  катит  самокат.
             Народец  не  ленивый,  но  и  не  слишком  сообразительный.  Санки-то  к  чему  в  купальный  сезон?  Чем  дальше,  тем  глупее.
                                             Хоть  светло,  но  Света  светит,  
                                             Боря  борется  с  собой,
                                             Петушится  храбрый  Петя,  
                                             Сава  ухает  совой.

                                             Люба  любит  хорошиться,
                                             Перед  зеркалом  сидит,
                                             Лена  попросту  ленится,
                                             Ну  а  Соня  сладко  спит.
             Ну-ну...  Хороша  спасательная  команда.  Нетрудно  догадаться,  чем  все  закончится.
                                             Тома  бегом  утомилась,
                                             Вера  верила:  спасем!
                                             Не  успели.  Породнилась
                                             Антонина  с  карасем.
             Совсем  ерунда  пошла  какая-то.  Почему  –  с  карасем?  И  как  породнилась?  Жабры  отрастила,  что  ли?  Или  (хи-хи...)  -  замуж?  Потому  и  выросла  в  Антонину?  А  придурковатая  компания  уже  ссорится  на  берегу.
                                             Валя  валит  все  на  Галю,
                                             Юля  глазками  юлит.
                                             Эх,  подружку  потеряли,
                                             И  никто  не  возвратит...
             Чего  расшумелись?  Не  могла  она  утонуть,  трагедии  и  драмы  в  самодельных  виршах  не  помещаются.  Никогда  не  поздно  вытащить  дуреху  на  сушу  и  сделать  ей  искусственное  дыхание.  Кого  бы  приспособить  к  этому  делу?..  Лизание  можно  было  бы  поручить  Лизе,    со  шприцем  справился  бы  Коля...
             Виктор  несомненно  подобрал  бы  спасителя  с  подходящим  прозванием,  но  маленькие  недотепы  –  марионетки  собственных  имен,  куда-то  поразбегались.  И  потом,  что  делать  Виктору  со  своим  собственным  именем?  На  что  годен  он  сам?

             Горела  отвернутая  к  стене  настольная  лампа,  заводной  железный  шашель  в  часах  равномерно  откусывал  от  нескончаемой  проволоки,  теплел  под  мышкой  градусник.  Сейчас  мама  принесет  “Боржоми”  с  молоком  и  Виктор,  задержав  дыхание,  его  выпьет  –  не  качестве  лекарства,  а  в  порядке  соблюдения  ритуала.  Он  попросит  не  оставлять  его  без  света  на  эту  ночь,  чтобы  не  пропустить  того  волшебного  момента,  когда  комната  начнет  терять  свою  геометрически  правильную  форму  (она  уже  размягчается  в  углах,  где  зеленоватая  плесень  теней  и  неподвижный  воздух  с  запахом  лекарства),  и  точильщик  в  часах  сделает  первый  пропуск,  клацнув  челюстями  вхолостую.  И  Виктор,  глядя  на  медленно  отдаляющуюся  в  жемчужном  ореоле  лампу,  станет  ждать  свое  Приключение.  

адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=487633
дата надходження 23.03.2014
дата закладки 25.03.2014


Алексей Мелешев

"Черный лев…", гл. 7

ЧЕРНЫЙ  ЛЕВ  В  ОРАНЖЕВОЙ  ТРАВЕ,  фрагменты  неоконченной  книги.





             На  ближайшее  воскресенье,    сошедшееся    с  16-ым  числом    октября,  то  есть  в  день    совпадения  каких-то  особенно  круглых  –  как  ноль,    подумалось  Виктору,  но  также,  как  и  восторженное  "О-о!"  –    и  торжественных  дат,  решено  было  осуществить,  наконец,  давно  задуманное  предприятие  –  сходить  в  гости  к  Смирновым-Осиновским,  очень  отдаленным  родственникам  Светланы  Игнатьевны,  семье  знаменитой  и  почти  мифической.
           Виктору  было  уже  известно,    что  эти    загадочные  родичи,  снабженные  столь  богатой  фамилией,  принадлежали  к  "своему  кругу",  где  и  "вращались",  –  должно  быть,  плавно,  как  вальсе,  или    как  Луна  вращается  вокруг  Земли,  величаво  идущей  по  собственному    солнечному    кругу,  –  что  они  недопустимо  разбаловали  дочь  (в  кружение  была  вовлечена  нахальная  расфуфыренная  девчонка),    что  у  них  "связи",  –  здесь  уже  виделись  Виктору    отделения  связи,  или,  выражаясь  простым  языком,  почтамты,  –  и  что  "деньжата  у  них  водятся",  –    и  вот  в  сказочную  почтовую  карусель,    пропахшую  горелым  сургучом,  деловито  шурша,  потянулись  отовсюду  синенькие  пятерки,  красноватые  десятки  и  даже  фиолетовые  двадцатипятирублевки,  –  кто  квартирантом,  а  кто  и  на  постоянное  проживание.  
             Богдан  Васильевич    в  отличие  от  супруги  в  гости  ходить  не  любил,  но  еще  больше      не  любил  гостей  принимать,  и  только  под  угрозой  того,  что  Смирновы-Осиновские  "чего  доброго,  сами  нагрянут,  с  них  станется",  вынужден  был    дать  беспокойным  родственникам    твердое  заверение    прибыть  в  полном  составе,  как  и    договаривались.  Дней  до  торжественного  прибытия  оставалось  немного,  поэтому  Богдан  Васильевич    после  обеда  озабоченно  хмурился,  придумывая  недорогой,  но  оригинальный  подарок,  и  к  ужину,  –    кто  бы  сомневался!  –  придумал.  Пришлось  пойти  на  некоторые  жертвы.  Сопя  и  ворча,  Богдан  Васильевич    долго  копался  в  платяном  шкафу,  днище  которого  устилали  геологические  отложения  ненужных  книг,  и  добыл    громадный,  в  потускневшей  позолоте    дореволюционный  том  Шиллера  с  отвалившейся  обложкой.
             "Вот  здесь  подклеить  только,  –  сказал    он  жене,  демонстрируя    распадающийся  фолиант.  –  Это  же  старина,  цены  ей  нет".  "Замечательно!  –    сияла  Светлана  Игнатьевна.  –  Очень  в  духе...  Ой,  да  она  же  библиотечная!  Смотри,  вот  штамп,  и  здесь  тоже..."  Тогда  Богдан  Васильевич,  вооружившись  задубевшим  ластиком,  принялся  оттирать  лиловый  штамп  принадлежности  к  Н-ской    воинской  части,  сердился  и  прорвал  бумагу  в  двух  местах.  
В  крайнем  раздражении    он      расхаживал  по  комнатам,  щелкая  пальцами,  затем  его  благообразное  лицо  осветилось  недоброй  улыбкой,  он  вновь  погрузился  в  шкаф  и  вскоре  отыскал    подходящую  по  размерам  и  совершенно  честную,  не  меченную  оскорбительными  клеймами  книгу.  Полчаса    ушло  на  то,  чтобы    посредством    канцелярского  клея  и  полосок  марли  соорудить  действительно  раритет:  под    шагреневым  шедевром  переплетного  искусства  конца  ХIХ-го  века  скрывалась,  невинно  ухмыляясь,  "История  рабочего  движения  в  Ямало-Ненецком    автономном  округе".
             "А  чем  хуже  твоего  Шиллера?  –  обиделся    Богдан  Васильевич,  когда    жена,  в  растерянности    разглядывая  дивный  гибрид,  осторожно  заметила,  что  это  как  бы...  странно.  –  Шиллеров  в  каждом  доме  навалом,  а  это  –  вещь,  в  сервант  поставить  не  стыдно,  или  куда-нибудь  на  видное  место".  "Да,  конечно,  оригинально,  –  соглашалась  Светлана    Игнатьевна.  –    Надо  будет  упаковать  покрасивее,  в  целлофан  с  ленточкой."  
             Мнением  Виктора,  к  счастью,  никто  не  интересовался,  и  он,  воспользовавшись  случаем,  проник  в  оставленный  без  присмотра  шкаф,  но  книги  почивали  в  нем    наискучнейшие,  и  если  даже  попадались  с  картинками,  текст  оказывался  совершенно  неудобочитаемым,  да  и  картинки,  откровенно  говоря,  не  разжигали  воображение,  –  все  больше  знамена  да  усатые    орденоносцы.  Он  не  особенно  огорчился.  Впереди  сияло  небольшое    приключение  с  поездкой,  быть  может,  на  метро  или  даже  на  такси  –    вот  какого  буйства  достигала  его  фантазия.  О  доме  Смирновых-Осиновских    он  старался  вовсе  не  думать,  такие  чудеса  громоздились  на  воображаемом  горизонте  его  будущего,  а  для  подарков,  от  которых    приличия  ради    он  безусловно  откажется,  впору  было  нанимать  бортовой  грузовик  "ЗиЛ".
             Что  ж,  случаются  в  жизни  каждого  человека  чудеса,  пусть  даже  скромных  масштабов.  Не  посчастливилось  в  тот  октябрьский,    легким  светлым  солнцем  напоенный  день  спускаться  на  сужающемся  книзу  эскалаторе  в  прохладу  подземных  глубин,  чтобы  очутиться  в  протяженном  мраморном  зале,  где  меж  колонн  шмыгали  сквознячки    с  сухим  запахом  электрических  машин.  Не  представилась  возможность  пугать  самого  себя    и  отважно  этот    страх  преодолевать,  когда  прямо  на  него  из  черного  зева  туннеля,  выталкивая  вначале  плотную  воздушную  волну  и  ослепляя  циклопьим  глазом,  выныривала  плоская  голова  поезда,  пронзительный  вой  снижался,  грубея,  вагоны  с  железным  вскриком  останавливались    и  на  несколько  торопливых  секунд    разводили  капканы  своих  дверей.
             "А  вдруг  руку  прищемит?  –    со  сладким  ужасом    думал  Виктор,    –    Или  вообще  –  голову?"  И  мчалась  по  грохочущей  кольчатой  трубе,  разодрав  рот    неслышным  криком,  чья-то  несчастная  голова,  за  шею  сдавленная  твердой  резиной  дверей.  "Ос-та-но-вите!.."  Но  никто  не  слышит.  И  при  чем  здесь  Витя?  Уж  не  его  ли  голова?..  Пусть  лучше  будет  "Помогите!"  
Увы,  не  удалось  Виктору    в  этот  раз  стать  свидетелем  насыщения  голубого  многоколесного  удава,  видеть,  как  на  каждой  остановке  в  его  приглашающе  отверстые  пасти  спешат  загипнотизированные  пассажиры,  и  удав  полнеет,  тяжелеет,  но  всегда  находится  местечко  желающему  быть  проглоченным,  пока  на  конечной  станции  ненасытный  змей  с  продолжительным    вздохом  не  облегчится.
             Долгий    кружной  путь  на  автобусе  был  предпочтен  в  силу  того,  что    Богдан  Васильевич  всегда  неодобрительно  относился  к  людским  толпам,  равно  как  и  к  полному  безлюдью,  а  также  к  лифтам,  стесненным  помещениям,  слишком  просторным  ландшафтам,  самолетам  и  в  целом  всем  его,  Богдана  Васильевича,  вероятным  местонахождениям,  из  которых  в  случае  чего  так  просто  и  не  выберешься.  Таксомотор  же  относился  к  категории  не  только  опасного,    но  и  расточительного  вида  транспорта.
             Автобус,  так  автобус;  чем  дольше  продлится  поездка,  тем  лучше;    как  истый  путешественник  Виктор  презирал  короткие  и  легкие  прогулки.

             И  вот  уже  позади  докучливая  тряска  с  душком  бензинового  выхлопа,  время  в  пути,  как  всегда,  пролетело  незаметно  для  Виктора,  который  жадно  впитывал  дорожные  впечатления,  и  даже  ощутил  легкую  досаду  оттого  что  так  скоро  пришлось  выходить.
Поднимаясь  круто  забирающей  вправо    узкой  улицей  с  престарелыми  липами,  которые  росли  не  ровно  вверх,  а  как-то  сбоку,  словно  извиняясь  поклоном    за  свое  вынужденное  присутствие  в  такой  тесноте,  Виктор  выслушивал  инструкции:  хозяина  дома  зовут  Максим  Леонардович,  хозяйку  –  Сильва  Корнеевна,  разуваться  ли  –  выяснится  на  месте,  к  взрослым  не  приставать,  сладким  не  объедаться,  в  туалет  проситься  при  посредничестве    родителей.  “Их  дочь,  кстати,  тоже  зовут  Светланой.  Возможно  даже  в  честь...  ну,  ты  понимаешь,  -    смущенно  улыбаясь,  добавила  Светлана  Игнатьевна.  -    Очень  современная  девочка”.  На  эту  ремарку  супруг  ее  отреагировал  скептическим  хмыканьем.                
             Громада  пятиэтажного  дома  на    самой  вершине  улочки    нависала  над  миниатюрным  сквериком  своими  вальяжными  балконами,  эркерами    и  размашистой  плоской  лепниной    упаднического  модерна  (как  поучающе  сообщил  Богдан  Васильевич)  –  лепнина    грязновато-белая,  стены  и  прочее  –  устало-розовые.  Все  верно,  кивнул  сам  себе  Виктор,  дом  выдающийся.  Заурядных  людей    в  таком  не  поселят.  Ох,  не  допустить  бы  какой-нибудь  постыдной  оплошности!  Максим  Леонардович,  Сильва  Корнеевна  ...  Прямо  иностранцы  какие-то...  Леонардович,  Леопардович.  А  его  отца  звали,  получается,  дедушка  Леонардо?  Занятно.  Поглядеть  бы  на  этого  дедулю  Лео...  Ну,  этот,    можно  не  сомневаться,  с  саблей    на  беляков  не  набрасывался,  скорее  уж  наоборот...
             По  лестничным    просторным  площадкам  старинного  дома,  по  квадратной  колонне  пустоты  порхало,  отталкиваясь  от  стен,  сдержанное  эхо,  возносилось  к  решетчатому  стеклянному  люку    в  крыше  и  там  замирало.  Слабый  дневной  свет  сочился  из  этого  странного  “лежачего”  двухскатного  окна,    залепленного  пылью  веков,  скудно  освещая  лестничный  колодец,  в  котором    ломаным  винтом  в  четыре  поворота  на  этаж  восходили  каменные  ступеньки,    и  по  чугунным    стеблям  и  цветам,  растущим  из  внешнего  края  этих  ступеней,    взбегал  скругленный  неразрывный  брус  перил.
             ...Высоченная  двухстворчатая  дверь,  бронзовый  номерок    с  выпуклыми  цифрами  "12"...  Музыкальная  трель  звонка...  Шаги  по  ту  сторону  двери,  неспешные,  уверенные.  Приглушенный    мягкий  мужской  голос:  "Да,  да,  у  нас  не  заперто..."  Свершилось.
Левая  половина  дверей,  отпахнувшись  внутрь,  открыла  в  проеме    высокого  человека    в  невиданно  элегантном    –    это  сообразил  даже  неискушенный    в  церемониях  Виктор,  –    костюме-тройке  в  бежевую  и  кофейную  мельчайшую  полоску,    (сельдяно  серебристый  галстук  был  демократично  ослаблен);    открытость  улыбчивого  худощавого  лица  граничила  с  беззащитностью,  однако  внимательные  холодные  глаза  за  квадратными  стеклами  очков  не  позволяли  обольщаться  на  этот  счет.  Впрочем,  от  уголков  этих  непреклонных  глаз    тотчас  разбежались  к  седеющим  вискам  приязненные  морщинки-лучики.
             "Богдан  Васильевич!..  Светик!..  Ну  в  кои-то  веки!  Виктор!.."  –  он  по-мужски,  без  снисхождения  к  возрасту  пожал  Виктору  его  неловкую  ладонь.  И  Виктору  сразу  стало  легко.  Он  перестал  даже  тяготиться  неизбежностью  разоблачения  подарка  и,  едва  только  пристроил  пальтишко  на  рогатой  вешалке  и  сделал  несколько  завороженных  шагов    к  висевшему  на  стене  стеклянному  ящику  с  тропическими  жуками,  как  тут  же  потерялся  в  огромной  квартире...  нет,  пожалуй,  целой  стране  с    собственной  табачно-кофейной  атмосферой,  так  непохожей  на  безвкусный  воздух  его  собственного  жилья,  со  своим  народонаселением,  с  непростой    топографией  бесчисленных  помещений  и  закоулков,  с  экзотическими  обычаями  и    самобытным  языком.
             Виктор  долго  бродил  по  комнатам  и  коридорчикам,  не  сумел  их  пересчитать,  да  и  не  хотел  того.  Сталкивался  по  пути  с  незнакомыми  людьми;  некоторые  из  них      интересовались  у  него,  "чей  он  такой  симпатичный  мальчик,  не  Кирилловых  ли  сын",  причем  одна  тетенька  в  блестящем  платье  допрашивала    дважды  с  интервалом  минут  в  десять.  Некоторые  из  гостей  подобно  Виктору  увлеклись  разглядыванием  и  изучением  разных  диковин  на  полках,  комодах  и  стенах  (  многому  из  обнаруженного    Виктор  даже  не  мог  подобрать  названия,  как,  например,    оправленному  в  потемневшую  медь  прибору  со  многими  циферблатами  и  стрелками,  показывающими  неизвестно  что,  или    какой-то  глиняной  и  явно  древней  баночке  с  музейным  ярлычком  сбоку.)
             Все  встречавшиеся  ему  были  чем-нибудь  заняты,  скоро    Виктора    перестали  замечать,  и  лишь  однажды    в  белокафельной  и  обширной  кухне,  где  царило    связанное  с  предстоящим  застольем  оживление,  ему  неожиданно  поручили  доставить  к  столу    бутылку  водки,    всю  в    ледяной  испарине,  и  проволочную  корзиночку  с  вилками.  Он,  немного  волнуясь,  долго  искал  тот  самый  стол  назначения,  пока  бутылку  с  веселым  изумлением      не  перехватили    в  одной  из  комнат,  а  вилки  он  сам    оставил  на  каком-то  серванте.  Покончив  с  обременительными  обязанностями,  Виктор  продолжил  экспедицию.  К  слову,  экономией  электричества  в  этой  стране  демонстративно  пренебрегали,  свет  горел  повсюду,  и  это  очень  помогало  Виктору    в  его  розысках  новых  тайн.
             Что  это  там,  в  затененной  нише?    На  козлоногом    вычурном  столике  помещался  отлитый  из  темного  лоснящегося  металла  воин,  ростом  почти  с  самого  Виктора,  печальный,  со  склоненной  на  закованную  в  латы  грудь  головою  и  шлемом  в  усталой  руке.  Кто  такой?  Неизвестно.  Никаких  надписей  на  массивном  основании.  А  меч  у  него  наверняка  бутафорский.
Виктор  попробовал    все  же    осторожно  вытащить  его,  и  тот  оказался  почти  настоящим,  правда,  не  заточенным.  Виктор  вернул  оружие  ветерану,  уважительно  поклонился  ему  на  прощание,    и  заглянул  в  комнату  справа,  где  почему-то  не  было  никого.  Комната  оказалась  сравнительно  небольшой,  на  ширину  граненого  эркера,  а    в  ней  –    два  кресла,  стеллаж  с      граммпластинками  и  громадная  невиданной  ранее  марки  напольная  радиола  с  двумя  отдельными  шкафчиками  по  бокам.
             Ничего  похожего  Виктору  видеть  до  сих  пор  не  приходилось,  однако  он  сразу  же  понял,  что  затянутые    спереди  фактурной  серой  тканью  шкафчики  –  это  громкоговорители.  Ого-го...  В  радиоделе  Виктор  был  не  особо  сведущ,  но  здесь  не  требовался  специалист,  чтобы  определить  высокий  класс.  Название  –    зеркальными  иностранными  буквами,  но  прочесть  можно:  "Эстония".
             Дома  у  Виктора  в  комнате  родителей    тоже  есть  радиола  –  "Латвия",  прибалтийская  сестра,  бедная  родственница.  Их  даже  сравнивать  неприлично...
Виктор  провел  пальцами  по  ткани    громкоговорителя.  Вот  это  динамик!..  Как  человек,  ценящий  в  музыке  глубокие  басы,  он  даже  немного  позавидовал  (что  вообще-то  было  ему  не  свойственно)  тому  дрожанию  грудной  клетки,  которое  должен  испытывать  слушатель  этого  чуда  техники...  А  кстати,  что    здесь  слушают?  Небось,    не  алябьевского  "Соловья".
Пластинок  было  и  не  сосчитать,  сколько,  стояли  они  ровно  и  плотно,  давая  знать,  что  к  таким    вещам  в  этом  доме  относятся  без  подобострастия,  но  с  уважением,  как,  впрочем  и  к  книгам,  которые    несмотря  на  великое  свое  множество,    не  были  свалены  как  придется,  но  и  не  выравнивались  под  линеечку  ради  согласия  с  интерьером.  
             Виктор  со  всеми  возможными  предосторожностями  вытащил    со  средней  полки  несколько  пластинок.  Все  они  оказались  заграничными,  в  плотных  глянцевых  конвертах.  На  одной  пучеглазый  негр    с  невероятными  щеками  в  виде  начищенных  сапожной    ваксой  мячей    дудел  в    сломанный  пионерский  горн,  на  другой  --    несколько  модных  парней  пересекали  улицу    по  белым  полоскам  пешеходного  перехода.
             Вздохнув,  Виктор  вернул  пластинки  на  место,  еще  раз  оглядел  музыкальную    комнату,  чтобы    запомнить  все  и  навсегда,  и  отправился  дальше.  Следующее  помещение  было  ему  уже  знакомо,  но  не  обследовано,  потому  что  в  прошлый  раз  находились  здесь  трое  игроков  в  карты  за  круглым  столиком    –  двое  разгоряченных  пожилых  коротышек,  похожих,    будто  близнецы,  и  некто  плешивый  и  тощий  как,    Дуремар,  причем    тощий,  меланхолически  попыхивая  трубкой,  крыл  наотмашь  все,  что  могли  предложить  невезучие  коротышки,  а  те  отчаянно  дымили  сигаретами  и  упрекали  друг  друга  в    неумении  найти  надлежащий  алгоритм.  Виктора  они  просто  не  заметили.
             Сейчас  игроков  не  было,  остался  от  них  синеватый  стоячий  воздух  с  привкусом  табака  и  меда    да  наброшенный  на  спинку  стула  клетчатый  жилет,  и  Виктор  без  помех  мог    продолжить  исследования.  Он  начал  с  подзеркальника,  на  котором    красовались  три  желтоватых,  цвета    нечищеных  зубов  восточных  божка,  и  уже  протянул  к  одному  руку,  когда  в  комнату  влетела    девица  в  забавном  тигрово-полосатом    коротком  платье  в  виде  длинного  свитера  (или,  наоборот)
             -  О!  –    воскликнула  она.  –  Вот  ты  где.  Бегом  к  столу,  а  то  твои  уже  икру  мечут.  Ведь  ты  –  Витька?
             -  А  вы  –  Света?    –  догадался  Виктор.
             -  Во-первых,  нечего  мне  выкать,  –  возразила  она,  -  во-вторых,  зови  мне  Ветка.  Это  от  Светки.  Так  интересней.  –  И  умчалась.
             А  Виктор,  отметив  ее  фамильную  долговязость,  прямой,    длинноватый  нос,  оценивающий  взгляд  глубоко  посаженных    глаз  и  общую  нескладность-угловатость,  поспешил  в  зал,  найти  который    можно  было  даже  зажмурившись,  по  слуху,  потому  что  и  местное  народонаселение,  и  пришлый  люд  собрались  наконец  в  одном  районе.  На  подходе  он  был  схвачен  рассерженной  мамой,  представлен    ближайшим  гостям,  снабжен  салфеткой  и  усажен  за  стол.  Немного  растерянный,  оглушенный  застольным    клекотом  и  гамом,  он,  озираясь,  ковырял  "замечательный  диетический  салатик  из  омаров,  не  крути  носом,  где  ты  еще  такое  попробуешь",  отдавая  все  же  предпочтение  яствам  проверенным  -  шпротам  и  колбасе,  имевшей,  как  и  все  прочее  на  этом  столе,  вкус  почти  божественный.
             Удивительно,  но  в  такой  непривычной  для  него  обстановке  он  отнюдь  не  чувствовал  себя  чужим.  От  клокочущего  звукового  потока  он    довольно  скоро  научился  отъединять  самостоятельные  струйки.  Так  один  из  проигравшихся,  сидящий    как  раз  напротив,  тренированным  движением  подливал    себе  в  узкую  рюмку  и,  энергично  жуя,  развлекал  томную  соседку  (с  полукольцом    черных  бус  на  черепашьей  шее)  своими  здравоохранительными  похождениями:  "Представьте,  заглатываю  зонд...  Вот  такой  толщины.  Вот  такой.  –  Он  совал  ей  под  нос  надкушенную  охотничью  колбаску.  –  Пытаюсь  глотнуть...  Не  лезет!  Вы,  говорю,  изверги,  хоть  смажьте  чем-нибудь..."  Соседка  понимающе  молчала,  приподнимала  выщипанную  бровь,  не  отвлекаясь,  однако,  от  заливного  карпа,  которого  она  разбирала  суетливыми  "насекомыми"  движениями  двух  вилок.    "Вы,  милочка,  поосторожней  с  этой  рыбой,  –  советовала  ей  слева  величавая  бородавчатая  старуха  в  роскошном  изумрудно-бархатном  платье,  имевшим  уже,  впрочем,  знакомство  с  молью.  –    Мой  покойный  муж  однажды  подавился  лещом,  так  что  бы  вы  думали?  Это  такое  кошмарное  положение..."  И  томная  соглашалась  с  ней  левой  бровью,  обнаруживая    недюжинный    мимический  талант.
             По  правую  руку  от  Виктора  некто  с  перстнем  на    длинном  коленчатом  пальце  доказывал    (соответственно,  направо)  бесперспективность  аналоговых  машин,  сердился,  жестикулировал,  и  остро  сверкающий  камень  мелькал  в  опасной  близости  от    носа  собеседника.  Напротив  левее  монотонно  бубнили  чепуху,  правее  –  просили  передать  "во-он  тот  балычок,  если  не  затруднит"  и,  перекрестно  через  родителей  Виктора,  адресуясь  кишечному  страдальцу:  "А  вы  у  Зипунова    консультировались?  Напрасно,  право…"  А  с  другого  конца  стола,  перекрывая  всех  крошащимся  тенором,  призывно:  "Предлага-аю  за  хозяйку  дома!"  Виктор,  привстав  вместе  со  всеми,  поискал  глазами  кричавшего.  Оказалось,  –  знакомый  уже    "Дуремар".                
                             
             А  вообще-то  Виктору  было  интересно  абсолютно  все.  Заслуживала  внимания  вилка.  Уж  не  из  слоновой  ли  кости  у  нее  черенок?  Необычен  стол  –  небывало  длинный,  спускающийся  двумя  уступами    под    облегающей  голубой  скатертью,  –  составлен  из  трех  столов,  догадался  Виктор.  Занятная  картина    на  стене  под  персональной  лампочкой  –  пятна,  зигзаги,  овощные  округлости;  сколько  ни  верти  головой,  хоть  кверху  ногами  встань,  ничего  не  складывалось  из  загогулин.  Но  что-то  все  же  в  ней  проглядывалось  –  то  ли  невеселый  юмор  автора,  то  ли  тревога  смутного  сна.  Этот  вывод  Виктора  совпал  с  возгласом  неустановленного  лица  женского  пола  с  сопровождением  стеклянного  хруста:  "Ой!  Новое  же  совсем,  первый  раз  надела..."
             После  сладкого    и    кофе-гляссе  слитное  бурление  снизилось  тоном  и  стало  распадаться  на  очажки  послеобеденных  бесед.  Застолье  теряло  сплоченность,  отодвигались  стулья  и  были  отворены  окна.
             Виктор,  улизнув  от  родителей,  пробрался  в  дальний  угол  зала  к  отдельно  стоящему  высокому  книжному  шкафу,  а  в  нем  на  третьей  снизу  полке  спокойно  стояла    “Библиотека  приключений”,  -  ровная  шеренга  двадцати  разноцветных  переплетов,  полный  комплект.  
Это  было  чудом,  но  как  всякое  настоящее  чудо,  оно  не  имело  никакого  соприкосновения  с  судьбой  Виктора  Дорохова.  Если  бесценный  шедевр  из  Эрмитажа  переместить,  допустим,  в  квартиру  какого-нибудь  Петра  Ивановича,  что  с  этим  изменится  для  Виктора?  Единственное,  что  он  мог  себе  позволить,  это  быть  поближе  к  предмету  обожания  и  страдать  в  бесплодных  размышлениях  о  том,  чем  бы  он  мог  пожертвовать  за  право  обладания  этими  книгами.  Наверное,    всем,  что  состояло  в  его  личной  собственности...  ну,  или,  почти  всем  кроме  велосипеда,  который  обещан  ему  в  случае  окончания  учебного  года    без  четверок  в  табеле.  Тут,  у  шкафа    и  поймала  его  вездесущая  Ветка.
               Эта  его  многоюродная  сестра-тетка,    будучи  старше  Виктора  на  какую-то  пустяковую  четверку    лет,  представала  законченно  взрослой,  имеющей  собственное  суждение  по  всем  без  исключения  вопросам  (хотя,  Виктор  и  далек  был  от  мысли  соизмерять  это  качество  со  всеохватывающей  компетенцией  своего  отца),  и  занимала  в  своей  благодушно-либеральной  семье    должности    enfant  terrible  и  одновременно  –    миссионера  молодежной  культуры  в  добропорядочном,  но    консервативном  государстве.  "Сейчас  так  не  говорят,  –  вмешивалась  она  в  разговор  своего  отца  с  импозантным  тонколицым  обладателем  роскошной  седой  гривы  из  Союза,  кажется,  композиторов.  –  Па,  ну  ты  совсем  заплесневел.  "Чудак"  –  это  на  Привозе,  а  у  нас  –    "чувак".  Сечешь  разницу?"  Седовласый,  снисходительно  посмеиваясь,  признавал  ее  правоту.  Максим  Леонардович,  тоже  усмехаясь,    гордился.  "Видал,  какова?  Да  старик,  нельзя    отставать.  Время-то,  время  какое...  Покурим?"  –  И  за  локоть  увлекал  красавца  на  простор  балкона,    заплетенного  по  флангам    диким  виноградом  с  еще  не  облетевшими  сизо-пурпурными  лапчатыми    листьями.  
             А  Ветка,  поморщившись  в  сторону    своей  матери,  которая  угощала  группу  доверенных  лиц  какой-то  необычайно  пикантной  сплетней,  обратила  свой  просветительский    пыл  на  застенчивого  мальчишку,  топтавшегося  у  книжных  полок.  
             -  В  бурсу  ходишь?  –  спросила  она,  мельком  оглядев  Виктора  и  незамедлительно  составив  о  нем  собственное  авторитетное  мнение:  маменькин  сынок,  тихоня,  но  надежда  на  исправление  есть.  –  Уроки  пасуешь?
             -  Нет,  я  в  школу  хожу,  в  четвертый  класс,  –  серьезно  ответил  Виктор,  польщенный  вниманием.  
             -  Предки  сильно  прижимают?  –  сочувственно  продолжила  она,  но  Виктор,  не  поняв,  неопределенно  повел  плечами.
             -  Понятно,  –  протянула  она,  затем  перевела  взгляд  на  полки.  –  Ты  что,  книжки  любишь?
 Виктор  кивнул.  Ветку  почему-то  развеселило  это  подтверждение.
             -  Да  что  же  тут  читать?
 Теперь  удивился  уже  Виктор.  Столько  чудесных  незнакомых  книг    ему  никогда  еще  не  счастливилось  видеть  одновременно,  а  она  –    "что  читать"!  Да  одни  названия  чего  стоят:  "Похитители  бриллиантов",  "Копи  царя  Соломона",  "Плутония"!    В  своих  форменных  мундирах  переплетов,  они    застыли    выжидающим  строем.  "Такой-то,  два  шага  вперед!  К  прочтению...  товсь!"  И  вот  она  в  руках  –  сокровищница  слов,  готовых  подарить  новые  прекрасные  миры      именно  и  только  ему,  Виктору.
             -  Ну,  так  и  бери  их    все,  –  неожиданно  предложила  Ветка.  –  Серьезно,  бери,  что  хочешь.  Я  старикам  скажу,  они  только  рады  будут,  что  место  освободилось.  Чувак,  все  это  уже  не  актуально.  Сейчас  модно  Хэма  читать.  Ты  Папашу  грыз?
 Виктор  отрицательно  помотал  головой:  не  слыхал    даже.
             -  Чувак,  ну,  ты,  конечно,  дремучий.  Нормальные  люди  кого  читают?  Хэма,  Кафку  и  этого...  Пруса.  Или  Пруста,  один  черт.
             -  А  ты?  –  осмелился  спросить  Виктор,  обдумывая  в  то  же  время,  под  каким  соусом    преподнести    родителям  всю  эту  историю  с  подарком,  и  не  отказаться  ли,  пока  не  поздно.
             -  Ясное  дело,  у  нас  в  классе  почти  все...  –    Ветка    не  закончила,  внезапно  охладев  к  литературному  направлению  их  светской  беседы.  -  Пойдем  лучше  ко  мне,  у  меня    найдется,  на  что  глаз  кинуть.  Слушай,  а  у  тебя  хоба  есть?  Ну,  хобби,  увлечение.  Марки?  А,  это  не  то.  Чувак,  надо  что-нибудь  смешное  собирать,  такое,  что  до  тебя  никто  не  допер  –  номерки  гардеробные  или  вставные  зубы.  Главное  -  оригинальность.
             -  Да,  да,  –  откликнулся  Виктор,  загораясь  новизной  идеи,  –  а  еще  –  комариные  укусы,  дырки  в  заборах,  пуки,  ночные  облака...
             -  Что,  что?  –  удивленно  переспросила  Ветка.  –  Пуки?
             Виктор  покраснел.
             -  Ну,  это  я...
             -  А  как  же  их  собирать?  –  не  отставала  она.
             -  В  воздушные  шарики,  –  пояснил  он,  криво  улыбаясь.  Хорошее  впечатление  он  производит,  нечего  сказать...  
             -  И  давать  понюхать  друзьям...  –  задумчиво  проговорила  Ветка.    –  А  ты,  чувак,  непрост.  Клево  мыслишь,  нетривиально.  Ну,  пойдем.  У  меня  там  где-то  парочка  марок  завалялась.  Африканских.  Вместе  пошушарим  по  ящикам.  И  книжки  свои  вытаскивай,  а  то  забудешь  еще.  А  Кафка  этот,  между  нами,    муровина  жуткая.
           В  ее  комнате,  пропущенной  почему-то  в  дообеденных  странствиях,  и  которую  Виктор  воображал  уже    пещерой  Аладдина,  пребывал  какой-то  особенный  солнечный  свет,  подкрашенный  все  тем  же  виноградом    на  ее    сопредельным  с  балконом  окне,  –  и  самое  окно  было  необычайных  размеров,  в  частом  "оранжерейном"  переплете  с  широким  и  низким  мраморным  подоконником.  Просвеченные  лилово-красным  и  чудом  задержавшейся  зеленью    листья  отзывались  прикосновениям  ненастойчивого  ветра,  но  узорчатые  золотистые  и  розовые  пятна  на  мраморе,  на    медовых  квадратах  паркета  у  стены    и  на  стене  оставались  при  этом  колдовски  неподвижными.
             Вместилище  гарантированных  чудес  формой  напоминало  увеличенную  телефонную  кабину,  и  стены  ее  соединялись  с  квадратом  высоченного    потолка  плавным  сундучным  выгибом  с  узким    затейливым  карнизом  по    низу  этого  выгиба.  Казалась  она  и  тесной  и  просторной  одновременно,  только  то  был  не  геометрический  простор  в  столько-то    кубических  метров,  а  жизненное    пространство  для  свободного  самостоятельного  человека.  Мгновенное  интуитивное  понимание  этого  неожиданно    причинило  Виктору    легкий  укол    боли.  Неужели  у  него  самого  никогда  не  будет  подобного  жилища?  Собственного,  неприкосновенного,  пусть  даже  в  четверть  этого?..  
             Уже  очевидно  было,  что  в  стране  Смирновых-Осиновских    к  вещам  относятся  без  рабского  почитания,  а  уж  в  этом  автономном  крае  –  и  подавно.  Сдвинутый  наискось  большой  письменный  стол  продрал  своими  ножками  светлые  борозды  на  паркете,  –  случись  такое  сделать  Виктору  в  своей  комнате,  разговоров    неисправимом  охламонстве  хватило  бы  на  полгода.
             Магнитофон    с  удобством  устроился  на  подушке,  сама  же  подушка  покоилась  на  полу  окружении    частично  размотавшихся  бобин,  а  немного  поодаль  лежал  моток    магнитной  ленты  шоколадного  цвета,  для  которой  катушки,  видимо,  не  нашлось.  С  плетеной  из  лозы  люстры  свисал,  апатично  вращаясь  на  нитке,  пластмассовый    Карлсон,  по  углами  и  опять-же  на  полу  громоздились  учебники  вперемежку  с  глянцевыми  откровенно  заграничными  журналами.  На  небрежно  застеленной  мохнатым  карпатским  одеялом  тахте  лежала  ничком  румяно-желтая  с  подпалами    гитара,  спину  которой  украшал  фотоснимок  четырех  лохматых  парней  с    надписью  корявыми  буквами:  "Хрущики,  я  вас  love!"  Над  тахтой  –  мастерски  нарисованный  и  оттого  жутковатый  плакат  с  гигантским  розовым  человеческим  ухом,  из  которого  торчал  соразмерной  величины  кривой  и  ржавый  гвоздь.
             -  Это  "битлы",  –  пояснила  Ветка,  кивнув  на  гитару.  –  Тебе  "битлы"  нравятся?  "Кент  бабу  ловит"  слышал?
             Виктору  “Битлы”  в  целом  нравились,  но,  опасаясь  дальнейших  расспросов  о  предмете,  в  котором  не  считал  себя  знатоком,  он  промямлил  что-то  уклончивое.  Ветка  удержалась  от  комментариев  и,  дав  не  вполне  понятное  обещание    сделать  из  него  человека,  она    закатала    рукава,  выпятив  подбородок  ковшиком,  сдула  упрямую  челку  со  лба  и  принялась  "шушарить",  то  есть  вытряхивать  все  подряд  книги,  выдвигать  ящики  секретера  и  стола,  вываливать  содержимое  на  свободный  участок  пола,  перебирать,  открывать,  заглядывать,  разворачивать  и  кое-как  запихивать  обратно.
             Виктор  буквально    тонул  в  фантастическом  обилии    новых  впечатлений  и  сведений,  но  прибывали  все  новые  предметы,  цацки,  штучки  и  фиговины.  Вот  брелок  для  ключей  с  экранчиком,  на  котором  белый  котенок  прыгал  как  живой,  когда  брелок  этот  поворачивали  под  разными  углами  к  свету  –  оптический  фокус  с  технической  загадкой;  толстенная  шариковая  ручка  с  двенадцатью  кнопочками  для  целой  радуги    стержней  –  вещица  изумительная  и  совершенно  непригодная  для  рисования,  перочинный  нож,  обладающий  подобно  всем  ножам  сказочным  богатством  возможностей,  коробка  из-под  "Зефира  в  шоколаде"    с  коллекцией  значков,  –  для  тщательного  изучения  только  этого  понадобилась  бы  неделя,  а  артефакты  все  прибывали.
             -  А  это  для  чего?  –  спрашивал  Виктор,  вертя  в  пальцах  гладкий  желтый  кубик  с  дырочкой  сбоку.  
             -  А,  это  карандаши  точить.  Дядя  Вадим  из  Лондона  привез.  Вставляешь  сюда  и  крутишь.  Нравится?  Бери.
             -  Нет,  нет,  –  пугался  Виктор,  –    не  нужна  она  мне,  честное  слово!
Ох,  такое  ли  уж  честное...

             Он  обязан  был  запоминать  все,  но  не  ради    накопления  сведений  как  таковых.  Обладая  способностью  наделять  все  познаваемое  частным  прошлым  и  будущим,  он  пользовался  любой  возможностью  пополнить  запасы  знаний    обо  всем  том,  чему  когда-нибудь  будет  придумана  своя  история.  Иногда  он    домысливал  такие  истории  прямо  на  месте  знакомства  с  предметом.  Вот  и  сейчас  он  совершил  минутное  мысленное  путешествие  вместе  с  этой  точилкой,  только  в  обратном  направлении,  к  моменту  ее  покупки  в  заурядной  лондонской  лавчонке  "Канцтовары".  А  что  там  еще  на  полках  и  витринах?  И  не  выходят  ли  часом  окна  на  Бейкер-стрит?  И  где  меняют  рубли  на  фунты  стерлингов?
             Не  прерывая  поисков,    Ветка    делилась  с  гостем  богатым  житейским  опытом  применительно  к  тому,  что  попадалось  ей  под  руку.  Берем,  допустим,  дырявый  воздушный  шарик.  Выбросить  его  –  непростительная  глупость.  Сначала  его  следует  хорошенько  пожевать,  чтобы  сделать  мягким  как  тряпочка.  Затем  распялить  на  пальцах,  приложить  к  губам,  сделать  вдох,  плотно  захлопнуть  пасть,  перекрутить  оставшийся  снаружи  хвостик,  и  получится  замечательно  упругий  резиновый  волдырь,    которым  так  здорово  щелбануть    по  ближайшему    лбу.
             Ба-бах!  
"Ловко",  -  восхитился  Виктор,  потирая  лоб.  У  него  самого,  конечно,  без  тренировки  так  не  получится.  Зато  он  познал  ни  с  чем  не  сравнимый  запах  жеванного  воздушного  шарика.
             А  Ветка,  не  делая  пауз,  уже  повествовала  о  подвигах  своих  одноклассников,  всех  как  на  подбор  титанах,  почти  равных  богам  античности,  потому  как,  только  такие  могли  осилить  учебу  в  особой  “английской”  школе  да  еще  с  какими-то  “факультативными  уклонами”.  Так  Виктор  заочно  познакомился  с  могучим  Владом,  который  отметелил  в  уборной  учителя-трудовика,  с  красавицей  Викой,  объектом  пылкой  страсти  всех  пацанов-старшеклассников,  с  гениальным  Стасиком  (в  очках  со  стеклами  в  палец  толщиной)  и  с  талантливым  поэтом  Жожей,  способным  зарифмовать  “чего  хочешь,  не  отходя  от  кассы”.
             -  Жоже  стих  сочинить,  что  тебе  кашлянуть.  Залетает  вчерась  Степанида,  русичка  наша      в  класс,  и  с  порога:  “Эй,  дежурный,  где  же  мел?”,  а  Жожик  тут  же,  с  задней  парты:  ”А  он  его  случайно  съел!”  Ну,  тут  весь  класс  –  в  лёжку...  Клево?
             -  Н-ну...  –  протянул  Виктор  так  неуверенно,  что  ожидавшая  безусловного  восторга  Ветка  даже  обиделась.
             -  Что  –  “ну”?  Ты  сам-то  попробуй  так.  А  то  –  “ну”.
             Виктор  понял,  что  поступил  неучтиво,  но  и  отступать    было  бы  неправильно  и  не  по-мужски.  Подумаешь,  рифма...  На  “мел”  он  сам,  не  сходя  с  места,  придумает  три    десятка  “...елов”.  А  надо  не  просто  так,  а  со  смыслом  и  с  юмором,  с  подковыркой.  Мел,  мел...  Бел,  белый,  то  есть.  А  доска  –  черная.  А  если  бы  и  она  –  белая?  Или  наоборот  –  все  черное?  Будь  мел  одушевлен,  чего  бы  он  больше  всего  боялся?  Белизну  свою  потерять,  вот  чего.
               И  Виктор,  сидя  на  корточках,  с  лоскутом  воздушного  шарика  в  руке,  продекламировал:
             -  Мел  почернел.  Для  мела  –  драма,                                                                
                                               для  смеха  повод  у  чернил,
             Он  фразу  “мама  мыла  раму”
                                               углем  как  будто  начертил.
             Но  на  доске,  как  уголь  черной,  
                                               не  видно  слово  ни  одно,
             И  мокрой  тряпкою  проворно
                                               и  “мама”  смыта  и  “окно”.
             Он  умолк  и  покраснел,  потому  что  получалось  совсем  уже  невежливо.  Могло  возникнуть  подозрение,  будто  он  посягнул  на  доблести  веткиных  приятелей.  Но  Ветка  отреагировала  неожиданно:  возвела  глаза  к  потолку  и  беззвучно  зашевелила  губами,  отбивая  ладонью  такт  по  крышке  какой-то  случайной  коробки.  Затем  она  шумно  выдохнула  и  уставилась,  не  мигая,  на  Виктора.
             -  Ну,  ты  даешь,  -  проговорила  она  наконец.  –  Чувак,  да  ты  вундеркинд.  Тебе  еще  не  говорили?  
             -  Нет,  -  сказал  Виктор,  радуясь,  что  все  приняло  такой  оборот.  –  А  стишки  –  ерунда,  так,  от  нечего  делать  иногда...
             -  И  вот  так,  с  ходу  придумываешь?  –  не  отставала  Ветка.    –  Раз,  два,  и  –  готово?
Виктор  кивнул.  Что  тут  такого?  В  его  собственной  табели  о  достоинствах  способность,  к  примеру,  отметелить  старшеклассника  стоит  на  много  порядков  выше.
             -  Я  все  запомнила,  -  сообщила  Ветка,  -  я  по  заграничной  системе  этого...  как  его  там...  У  меня  память  –  будь  спок.  Завтра  выдам  в  классе,  народ  опрокинется.  Я  и  название  придумала  –  “Мело-драма”.  Да-а...  –  Она  еще  раз,  но  будто  впервые,  оглядела  брата-племянника.  –  А  что  ты  еще  умеешь?
             -  Ну,  перемножить  что-нибудь  в  уме  или  поделить,  --  неуверенно  сказал  Виктор.  –  Если  трехзначное...  В  шахматы  умею.
             Ветка  покрутила  головой,  подумала,  но,  не  найдя,  что  сказать,  ограничилась  гримасой  крайнего  недоумения  и  словами  сквозь  зубы:  ”Такой  цветок  в  таком  навозе”,  вернулась  к  прерванным  поискам  прекрасной  африканской  марки  с  еще  большим  энтузиазмом.  Виктор  же,  пресытившись  впечатлениями,  просто  сидел  на  полу  и  наблюдал    за  неутомимой  Веткой.  На  что  стала  похожа  комната,  и  говорить  не  стоило.  И  вдруг  с  торжествующим  воплем    был  вытряхнут  из  конверта    листопад  каких-то  картинок  и  открыток  и,  обособившись  от  них  крутящимся  мелким  лётом,  опустилась  к  ногам    Виктора  небольшая  почтовая  марка.  Виктор  присел  и  осторожно,  словно  мотылька,  взял    ее  на  ладонь.
             -  Ну,  бери  пока  что  эту,  –  сказала  Ветка,  отдуваясь.  –  А,    что  еще  найдется  когда-нибудь,  я  тебе  отдам.  Ты  приходи  почаще,  не  теряйся.  Жопой  чую,  из  тебя  нечто  сногсшибательное  получится.  Главное,  чтобы  ты  в  хорошие  руки  попал.
             -  Спасибо,  –    глядя  на  марку,  отозвался  Виктор.  Что  ж,  одна,  так  одна.  Да,  но  еще    книги!..    Нельзя  ходить  сюда  слишком  часто,  не  то  он  все  из  этого  дома    вынесет.  Алчности  предела  нет,  это  он  уже  начал  понимать.  Но,  какая  роскошная  марка...
На  красновато-палевом  фоне  в  сухой  оранжевой  траве  африканской  саванны  стоял,  повернувшись  боком,  громадный  коричневый  или  даже  совсем  черный  лев.  Его  массивная  голова  была  повернута  к  Виктору.  "Здравствуй,"  –  подумал  ему  Виктор.  Но  лев  ничего  не  ответил.  Он  не  решил  еще,  достоин  ли    сей  невзрачный  субъект  его  царственного  внимания.

             Прощание  с  фантастическим  домом  не  обошлось  без  драмы.  Обнаружив  в  передней  высокую  стопку  книг,  стянутых  дырявым  веткиным  чулком,  отец  Виктора  без  лишних  слов  отправился  на  поиски  Максима  Леонардовича.  Перед  своим  озабоченным  лицом  он  нес  вежливую  улыбку  человека,  ценящего  юмор.
             Хозяин  нашелся    на  кухне  за  борьбой  со  строптивой    кофемолкой.  Его    легкомысленная  реакция  на    доведенную  до  сведения  информацию  покоробила  Богдана  Васильевича.  Злясь  уже  на  всех  виновников    неловкого  положения,  он    более  настойчиво    объяснял,  что    просто  вот  так  взять  и    унести    дорогие  книги  никак  невозможно,  что  это  грабеж  средь  бела  дня  и  неоднозначный  прецедент,  и  вообще  книги  сыну  не  нужны.
Максим  Леонардович,  сраженный  этой  тирадой,  с  неожиданным  слабодушием  согласился  с  приведенными  аргументами.  "Наверное,  вы  правы,  хотя    мне  не  жалко,  я  сам  скажу  Вите,  пусть  просто  возьмет  почитать..."
             Подкравшийся  к  кухонной  двери    Виктор  готовился  к  катастрофе.  Он  дергал  головой  и  судорожно  сглатывал,  чтобы  позорно  не  разреветься  прямо  здесь,  в  гостях.  Спасти  его  могло  только  чудо,  и  оно  не  замедлило  явиться  в  персоне  все  той  же  Ветки.  Быстро  оценив  ситуацию,  она  со  словами  "Не  бзди,  чувак,  прорвемся",  решительно  отставила  Виктора  за  плечи,  вломилась  на  кухню  и  закатила  такой  качественный  скандал  по  поводу    мещанства  и  прочего,    накопившегося  за  текущую  неделю,  что  отцы  сдались  без  боя.  Именно  тогда,  по-видимому,  Богдан  Васильевич  и  пришел  к  выводу,  что  сделанная  под  давлением  обстоятельств  уступка  может  отрицательно  сказаться  на  родительском  авторитете,  и  в  целом  дом  этот  не  вписывался  ни  в  какие  разумные  рамки,  так  что  никогда  больше  ни  он  сам,  ни  его  супруга,  ни,  естественно,  Виктор  не  бывали  у  Смирновых-Осиновских,  первые  годы    предупредительно  отзваниваясь  по  телефону:  "Да,  да,  обязательно  к  майским  праздникам  выберемся  к  вам...  Витусь  постоянно  простужается,  горло  сырое...  Доктор  Певзнер  говорит,  необходимо  гланды  удалять,  а  мы  пока  боимся,  знаете  ли...  Сильвочке  привет!  Да,  и  мужу  нездоровится...  И  вам  наилучшего!..",  а  со  временем    уморив  и    это  заочное  общение.
             Богданом  Васильевичем  еще  раньше  в  отношении  экстравагантных  родственников  был  запатентован  специальный  особо  иронический  тон.  Поминая  их  к  подходящему  случаю  или  приводя  в  качестве  едва  ли  не  хрестоматийного  примера,    он  делал  брезгливо-насмешливую  гримасу  и  говорил:  "Ну,  точь-в-точь,  как  у  этих...  Подарит  им  какой-нибудь  остряк  загаженную  тряпку,  так  они  ее  в  раму  вправят  и  ходят  вокруг  на  цыпочках,  глаза  закатывают.  "Ах,  какая  экспрессия!.."  Светлана  Игнатьевна  в  таких  случаях  лишь  жалобно  улыбалась  и  пыталась  сменить  тему.
             У  Виктора  за  недостатком  фундаментальных  знаний  определенной  точки  зрения  не  сложилось,  с  другой  стороны,  не  доверять  отцовскому  мнению  он  не  мог  себе  позволить,  и  потому  довольствовался  общими  впечатлениями,  а  уж  они  ревизий  не  терпели:  единожды  увиденное  и  схваченное  памятью    должно  остаться  таковым  навеки.  По  той  же  причине  Виктор  избегал  домашних  разговоров  о  Смирновых-Осиновских.  Он    очень  боялся    действительно  аргументированного  развенчания  своего  любовно  взращенного  мифа    о  Волшебном  Доме.  Он  не  знал  и  не  хотел  знать,  кем  были  в  действительности    эти  люди,  –  пришельцами  из  иного  мира  или  просто    порождением  его  собственной  фантазии.  Если  бы  не  книги    и  африканская  марка,  он,  пожалуй,  склонился  бы  к  этой  второй  версии.  И      удивительный  дом    продолжал  жить  тем  единственным  октябрьским    воскресеньем,  без  устали  соединяя  в  магические  кольца  вечер  и  утро  одного  и  того  же  дня.  

             А  тогда  в  качестве  компромисса  отняты  были    от  связки  две  верхние  книги,  и  Виктор    порадовался  своей  интуиции,  побудившей  его  чуть  ранее  на  вроде  бы  бессмысленное  действие:  увязывая  результат  своего  мучительного  выбора  -  восемь  самых-самых  ,    накрыть  их  двумя    толстыми  и  предположительно  скучноватыми  (в  названии  одной  из  них    хотя  и  упоминались  капитаны,  у  автора  была  слишком  отечественная  фамилия,  чтобы  поверить  в  увлекательность  его  труда  при  такой-то  словесной  тучности.)  Почаще  бы  подобные  своевременные  прозрения...
             Обратный  путь  почти  не  запомнился    за  вычетом  момента,  когда  автобус  так  тряхнуло  на  съезде  с  Вантового  моста,  что  у  Виктора,  сидевшего  в  укачливой    корме,    лязгнули  зубы,  а  книги,  прыгнув  на  его  коленях,  едва  не  рассыпались.  И  еще  запомнил  он    желтый  и  как  будто  умирающий  свет  в  полутемном  салоне  от  единственного  потолочного  плафончика,  похожего  на  облизанный  леденец;  время  от  времени,  ободряясь  завыванием  мотора,  плафончик  вспыхивал,  но  надолго  его  не  хватало,  и  он  немощно  затухал.  
             Перед  сном  Виктор  аккуратно  заправил  драгоценную  марку  за  полоску  мутной  кальки  в  свой  альбом.    Теперь,    в  дымке    кажущейся  отдаленности  черного  льва    он  увидел  очень  важный  для  себя  знак.    "Когда  мы  не  нуждаемся  друг  в  друге,  он  бродит  где-то  по  саваннам  Трансвааля,  он  сам  по  себе,  занят  своими  делами,  но  когда  я  попрошу  его  о  встрече,  он  тотчас  же  откликнется,    сдвинется  вниз  молочная  пелена,  и  Черный  Лев,  обернется  ко  мне  с  приветственным  рычанием:  "Ну,  здравствуй,  приятель.  Что,  опять  потянуло  на  приключения?  А  не  боишься?  Что  ж,    тогда  –  вперед!"
             В  ту  ночь  Виктору  снились  волны  рыжей  сухой  травы  под  солнцем    Южного  тропика;    в  напряженном  звоне  цикад,  в  мерцании  знойного  марева  плыли  вдоль  горизонта,  подрагивая  и  отделяясь  от  земли,  опаленные  засухой  акации,  и  завис  недвижно  в  бледно-синей  выси  привязанный  к  солнцу  незримой  нитью  распластанный  черный  крестик  одинокого  грифа.
Виктор  видел  стадо  антилоп,  бегущих  на  водопой.  В  глинистой  грязи  у  почти  пересохшего    озерка  он  обнаружил  свежие  следы  двух  молодых  леопардов,  и  тут  же  рядом  –    след  носорога.  Он    даже  едва  не  наступил  на  смертоносную  рогатую  гадюку,  и  спас  его  острой,    как  зубная  боль,  трелью  ненавистный  будильник.  Пора  было  вставать,  одеваться,  умываться,  делать  физзарядку,  завтракать,  идти  в  школу...
             Черного  Льва  он  в  тот  раз  так  и  не  повстречал.    

 

адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=487488
дата надходження 22.03.2014
дата закладки 23.03.2014


Алексей Мелешев

"Черный лев …" Гл. 8

ЧЕРНЫЙ  ЛЕВ  В  ОРАНЖЕВОЙ  ТРАВЕ,  фрагменты    неоконченной  книги.







             Море.  Море...  Море!  Он  поедет  к  морю.  На  двадцать  четыре  дня.  Скорым  поездом.  В  настоящем  купейном  вагоне.  С  ночлегом  в  этом  самом  вагоне!  Представить  только:  спишь,  и  в  беспамятстве  сна  мчишься  сквозь  ночь  со  скоростью  сто  километров  в  час,  а  пробуждаешься  в  незнакомом  мире,  продолжении  ночной  грезы.
             Перечисленное  уже  достигало  границ  правдоподобия,  но  это  лишь  начало,  прелюдия  к  гораздо  большему.  Сойдя  с  поезда  в  чужом  далеком  городе,  предстоит  преодолеть  еще  почти  девяносто  километров  на  легковом  автомобиле.  Не    исключено,  что  на  "Волге",  и  даже  скорее  всего  так,  потому  что  автомобиль  предоставит  тамошний  начальник,  которому  отец  Виктора  сделал  некое  важное  "одолжение".  Собственно,  тот  же  благодарный  начальник    и  "организовал"  путевки  в    пансионат.
             Что  такое  пансионат?  А  это  такая  отдельная    квартирка.      Ну  и  что,  если  нет  в  ней  прихожей  и  санузла?  Зато  живешь  без  забот    "на  всем  готовом"  –    здесь  вам  и    трехразовое  питание,  и  летний  кинотеатр,  библиотека,  экскурсии    к  достопримечательностям  -  всего  и  не  перечислить.  Но,  главное,  –  море.    Настоящее.  Вернее,  почти...
             В  географическом  атласе  оно  так  и  называется:  море.  Откровенно  говоря,    бескрайнее  оно  только  на  очень    подробной  карте  такой-то  области.  Нижний  край  его  просто  не  поместился  на  странице.  На  карте  республики    оно  уже  имеет  границы,    на  карте  страны  выглядит  просто  большим  заливом,  "карманом"  гораздо  большего  моря,  а  уж  на  глобусе  его  надобно  хорошенько  поискать,  да  и  то  с  помощью  увеличительного  стекла.
             До  поездки  долгие  три  недели,  но  Виктор  заблаговременно    готовил  себя  к  своему  первому  настоящему  путешествию.  И  еще  он  очень  боялся  того,  что  удача  отвернется  от  него,  и  в  самый  последний  момент  случится  что-нибудь  ужасное,  отчего  великое  событие  окажется  под  угрозой    или  вообще  не  состоится.  Так  уже  бывало,  и  Виктор  даже  решил    вовсе  не  готовиться    к  "хорошему",  чтобы  не  спугнуть  Госпожу  Удачу,  не  провоцировать    лихо,  пока  оно  тихо.  Но  и    в  этом  была  опасность:  что  если  несчастье  не  случится?  Успеет  ли  он  собрать  и  упаковать  все  необходимое  перед  самым  отъездом?  Это  ведь  не  портфель  в  школу...    Ошибиться  в  выборе  снаряжения  недопустимо,  ведь  исправить  что-либо  после  отбытия,  после  гудка  тепловоза,    железной  переклички  вагонов  и  двинувшегося  назад  перрона  не  будет  возможности,    после  этого  с  ошибками  можно  лишь  смириться.  Следовательно,  предстояли  ответственнейшие  решения:  без  каких  книг  совершенно  не  обойтись,  сколько  может  понадобиться  коробочек  и  баночек  для    естественнонаучных  сборов,  удастся  ли  протащить  контрабандой  микроскоп,  получится  ли    взять  у  Саньки  напрокат  транзистор  "Селга"    в  футлярчике  из  коричневой  кожи  –    ах,  какая  замечательная  вещица!..  –    и  если  –  да,  то  с  чем  не  жалко  расстаться  взамен,  и  разрешат  ли  родители  брать  чужую  дорогостоящую  вещь,  и  не  пронюхают  ли  о  сей  негоции  прижимистые  санькины  предки.  А  также:  какому  из  двух  компасов  отдать  предпочтение,    -  подаренному  мамой,  красивому  и  насмешливо  следующему  своей  арлекиновой  стрелкой  за  поворотом  всего  прибора,  или  же  более  добросовестному,  но  убогому  на  вид,  выменянному  у  Борьки  из  параллельно  класса?

             Море,  море!..  Три  синие  волнистые  линии  с  приблизительным  корабликом  в  "Мурзилке"  скорее,  нежели  "Девятый  вал"    с  его  слишком  уж  грозными  небесами    и  вздыбленной  водой  над  дверью  ЛОР-кабинета  в  родной  поликлинике.  "Правда  страшно?"  –  спрашивала  мама  Виктора,  томящегося  в  очереди  сотоварищей  по  ухо-горловым  несчастьям.  Виктор  утвердительно  кивал,  но  не  страшны  были  остекленевшие  гребни  рокового  вала  в    комплекте  с  замершим    в  угоду    живописцу    ураганным  ветром;    не  ужасала  и  судьба  оборванцев,  вцепившихся  в  вязанку  каких-то  дров.
             Ненастоящее  можно  изображать  по-разному.  Море  на  конфетном  фантике  не  претендует  на  художественную  достоверность,  но  обман,  взятый  в    загаженную  мухами  раму...
             Виктор    не  стал  бы  и  пытаться  объяснить    словами,  почему    такое  пафосное  надувательство  ему  противно.  Противно,  и  все  тут.  Зато  совершенно  реальные  неприятности,  ожидающие  его  за  порогом    кабинета,    –    совсем  другое  дело.  Металлическая  палочка,  больно  ущемляющая  язык,  –  раз.  Острый  пинцет  в  больное  ухо  –    два.  И  на  десерт  –    колоссальный  шприц,  нагнетающий  во  все  то  же  исстрадавшееся  ухо  оглушающе    холодную  воду.  Или,  для  разнообразия  –    спринцевание  носа  едкой  желтой    дрянью.  Тут  уж  и  кашляешь,  и  плачешь,  и  плюешься  мимо  эмалированной  ванночки...
             О,  эти  ванночки  отвратительной  почковидной  формы!..  Виктор  уже  догадался,  зачем  они  сделаны  такими,  –    чтобы  вогнутой  своею  стороной    прижавшись  к  телу  жертвы,  не  упустить  ни  капли    крови  и  гноя.  А  как  омерзительно  лязгает  перебираемый  в  них  зубоврачебный  инструмент...
             Но,  зачем  так  мрачно?  Ведь  теперь  лето,  и  до  сезона  ангин  и  гриппов  еще  очень  далеко.

             Итак,  Море.  О  нем  приличная  статья  в  Большой    Энциклопедии.  Глубины,  береговая  линия,  курорты,  фауна  и  флора.  Море,  прямо  скажем,  –  так  себе.  "Дункан"  лорда  Гленервана  никогда  не  бороздил  его  мелкие  воды,  "Наутилус"  мятежного    индуса  сел  бы  в  нем  на  мель,  а  Робинзон  Крузо,  чего  доброго,  погиб  бы,  не  найдя  ни  одного  нормального  острова.  Коралловых  рифов  не  было  в  помине,  акулы  и  осьминоги  брезгуют  этой  пародией  на  настоящее  море,  кашалоты  о  его  существовании  даже  не  подозревают.  Затонувших  кораблей  если  и  найдется    пара-другая,  то  каких-нибудь  незадачливых  речных  трамвайчиков  или  арбузных  барж.
             Но  хоть  что-нибудь  водилось  в  этой  домашней  лужице?  Доступные  источники  говорили  об  этом  скупо:  промысловый  лов  мелкой  рыбешки,  осетры,  уничтоженные  как  классовые  враги  с  приходом  рабоче-крестьянской  власти,  медузы  размером  в  половину  яблока,  крабики,  креветки.  Ну,  хоть  так.  Выбора  у  Виктора  все  равно  не  было.  Бери,  что  дают,  и  не  забудь  сказать  "спасибо".

             Сделка  Виктора  с  гунявым  Санькой  не  состоялась  по  причине  патологической  трусости  и  мнительности    последнего.  Виктор  уже  спускался  по  лестнице    с  заветным  приемником,  завернутым  для  конспирации  в  "Пионерскую  правду",  когда  его,  опасно  поскальзываясь  на  ступеньках  и  хватаясь  за  гремящие  железом  перила,  настиг  ослабевший  ногами    от  собственной  трусости  незаконный  распорядитель  отцовской  собственностью.  В  слезах  и  соплях    страшных  предчувствий,  которые  охватили  его,  как  только  приемник  покинул  пределы    квартиры,  это  ничтожество,  икая  и  блея,  рвало  из  рук  Виктора  "Селгу".  "Отдай,  отдай!"  –    истерически  вскрикивал  Санька,  и  на  его  от  рождения  плаксивом,  хрящевато-белесом  личике  написан  был  такой  смертный  ужас,  что  Виктор  молча  разжал  пальцы.  Виктору  даже  стало    жаль  это  ходячее  недоразумение,  но  тут  же  он  вспомнил    об  арендной  плате  в  виде  двух  электромоторчиков,    и  устремился  вверх  по  лестнице  вслед  за  бесчестным  дружком.
Оказавшись  в  коммерческом  смысле  на  исходных  позициях,  приятели,  как  водится,  переругались  и  даже  слегка  подрались    в  ходе  обсуждений  личных  качеств  друг  друга,  причем  правота  Виктора  была  окончательно  подтверждена  душевным  пинком  в  худосочный  зад  оппонента.  Но  и  после  этого  акта  возмездия  Виктору  не  удалось  просто  уйти.  Неглупый    и  не  лишенный  чувства  справедливости    Санька,  страшась  потерять  старого  кореша,  вторично  догнал  Виктора  на  уровне  второго  этажа  и  предложил  компромисс:  за  два  паршивых  моторчика,  которые  каждый  дурак  может  купить  в  универмаге  за  полтора  целковых,  он  готов  безвозвратно  оторвать  от  сердца  замечательную  книгу.  Каковую  тут  же  и  предъявил.
             Саньке  была  известна  слабость  Виктора  к  интересным  книжкам.  А  тут  –  "В  мире  фантастики  и  приключений"  в  семьсот  двенадцать  страниц!  А.  и  Б.  Стругацкие  с  продолжением  "Страны  багровых  туч",  "Непобедимый"  какого-то  Лема,  и  еще,  не  считая    мелких  рассказов,  двести  страниц  о  марсианах,  покоряющих  первобытную  Землю.
             Устоять  было  совершенно  невозможно,  сделка  совершилась  к  обоюдному  удовлетворению,  и  заманчиво  толстая  книга  присоединилась  к  приготовленным  уже    в  дорогу  "Похитителям  бриллиантов"  и  "Советам  юному  натуралисту".    Отца,  как  и  ожидалось,  не  восхитил  объем  походной  библиотеки.  Лучше  бы  учебники  какие-нибудь  взял,  заметил  он,  хмурясь,  русскую  литературу,  к  примеру,  потому  что  ни  одной  четвертной  пятерки  за  год  –  нехороший  симптом,  и  если  уж  развлекаться,  то  не  бессмысленной  фантастикой,  а  "Молодой  гвардией",  “или  что  там  у  вас  к  пятому  классу”.  Но    заступничеством  мамы  список  книг  не  пострадал,  а  в  предпоследний  перед  отъездом  день  отца  уговорили  даже  на  увесистый  микроскоп.

             "Только  бы  не  заболеть,  только  бы  продержаться  еще  пару  дней"  –    навязчивая  боязнь  несчастья  овладела  Виктором  незадолго  до  отъезда.  Обыкновенно  он  не  простужался  летом,  мороженого  не  ел  вообще  никогда,  не  потел  на  сквозняках  и  не  попадал  под  ливень.  Да  и  печень  благоразумно  приберегала  свои  подреберные  каверзы  на  школьную  пору,    так  что  опасаться  неурочных  рецидивов  как  будто  не  было  оснований.  Но  Виктор  знал,  что  с  его-то  фортуной...  Пришлось  отказать  себе  и  в  футболе  (невеликая  жертва),  и  даже  в  велосипеде.  Это,    к  тому  же,  было  совсем  нетрудно,  учитывая  то,  что  велосипеда  у  Виктора  до  сих  пор  не  было.  Подростковый  "Орленок"  покупать  уже  не  имело  смысла,  "взрослый"  ему  еще  великоват,  а  спортивный  красавец  "Спутник"  был  не  по  средствам...  Но  это  отдельная  история.
             Виктор  стеснил  себя  такими  суровыми  ограничениями,  что  Светлана  Игнатьевна  встревожилась:  не  заболел  ли  он?  И  к  ежеутреннему  замеру  его  температуры    прибавилось  ежевечернее,  самое  опасное,  потому  что  от  волнения  спасительная  в  школьную  пору    и    ненавистная    сейчас  зеркальная  ниточка  градусника    подползала  к  опасной  отметке  36,8.  Тогда  Виктор,  зная,  что  совершенно  здоров,    решился  на  преступление.  Он  стал    украдкой  перемещать  ртутный  клювик  под  складку  на  майке    так,  чтобы  капризная  ртуть  дотянулась  до  оптимальных  36,6.  То  было  целое  искусство,  и  он  в  нем  преуспел.
             В  день  великого  события  Виктор  слонялся  у  выставленных  в  прихожую  чемоданов,  излучая  месмерические  волны  тревоги.  Течение  времени  замедлилось  настолько,  что  между  "тик"  и  "так"  стенных  часов    можно  было  просклонять  само  слово  "время".  Новая  беспокойная  идея  привязалась  к  Виктору:  а  что,  если  они  опоздают  на    поезд?  Сейчас  полпятого,  поезд  отправляется  в    восемь  двадцать...  Получается,  в  резерве  у  них  три  часа  и  пятьдесят  минут.  Почти  четыре.  Но  в  данном  случае  "почти"  не  считается,  поезд  не  будет  ждать  и  лишней  минуты.
             Итак:  дотащить  багаж  до  трамвайной  остановки  –  двадцать  минут;  интервал  движения  подвижного  состава  –  красиво  звучит!    –    десять  минут.  Берем  с  запасом,  –  пятнадцать.  До  вокзала  –    еще  полчаса,  и  двадцать  минут  на  то,  чтобы  добраться  до  перрона.  Итого...    шестьдесят  пять  плюс...  так,  почти  полтора  часа.  Следовательно,  выходить  из  дома    надлежит    без  четверти  семь,  но  не  позже.  А  лучше  –  в  полседьмого.
             Виктор  всегда  был  "на  ты"  с  математикой,  но  сейчас  от  всех    этих  вычислений  у  него  ломило  затылок.  И  вот  что  немаловажно:  арифметика  пригодна  для  школьных  упражнений,  для  деления  трех  яблок  на  троих  и  подсчета  содержимого  собственного  кошелька,  если,  конечно,  есть  что  подсчитывать,  но  реальная  жизнь  может  преподнести  такую  задачку,  что  и  алгебра  с  тригонометрией  не  спасут.  А  ну  как  трамвай  соскочит  с  рельсов  и    перегородит  улицу  на  полдня?  Тут  и  за  примером  далеко  ходить  не  надо:  прошедшей  зимой  на  площади  Героев  Севера    взял,  да  и  слетел    с  колеи    трамвай  двенадцатого,  “вокзального”  маршрута,  а  Виктор  тогда,  как  нарочно,  лежал  с  очередной  ангиной,  черт  ее  возьми.
             Ясное  дело,  потом  они  с  Санькой  и  Мишкой  бегали  на  площадь,  жадно  осматривали  и  даже  ощупывали  следы  катастрофы.  Глубокие  борозды  в  асфальте  распаляли  воображение.  Виктор  отчетливо  видел,  как  мчится  освещенный  изнутри  громадный  вагон,  вишнево-красный,  с  продольными  желтыми  полосами;    протяжно  скрежещут  колеса  в  повороте  перед  клубом  пищевиков;  безмятежные  пассажиры    читают  газеты  или  рассеянно  глазеют  в  окошки...  И  вдруг  вагон  со  стоном  подпрыгивает,  срывается,  кренясь,  с  полированных  стальных  полос  и  с  грохотом  и  рассыпчатым  дребезгом  стекол  ложится  на  левый  бок.  Снопы  желтых  точильных  искр  –  из-под  утративших  опору  колес,  бенгальские  ослепляющие  сполохи  –    от  бьющихся  с  птичьими  вскриками  проводов,  дрожь  тротуара  под  ногами  оцепеневших  очевидцев,  крики  ужаса...  Какое,  должно  быть,  упоительное  зрелище!..
             Мишка,  успевший  все  же  насладиться  созерцанием  беспомощно  лежащего  трамвая,  и  потому  считавшийся  теперь  главным  экспертом  по  трагедии,  заикаясь  от  возбуждения,  шестой  раз  рассказывал:  "Ну,  я...  бе-бегом,  а  тут  такое,  та-такое...  Народу-у!  "Скорая  помощь"  –  три  машины.  Даже  че-четыре.  Горелым  пахнет!  Ну,  д-думаю,  все.  Смотрю  –  одного  уже  на  носилках,  и  кровяшка  капает..."
             Мишка  Фельдман,  похожий  на  маленького  шкодливого  воробья,  подскакивал  и  жестикулировал,  явно  привирал,  и  верить  ему  было  неприятно,  но,  куда  денешься,  –  он-то  и  в  самом  деле  видел  кое-что.  И  помог  увидеть  Виктору.
Но  что,  если  сегодня  в  это  самое  мгновение  на  том  гибельном  повороте  уже  созрели  причины  для  самых  непредсказуемых  следствий?
             Томимый  плохими  предчувствиями  Виктор  отпросился  погулять    и  что  было  духу  помчался  на  площадь  Героев  Севера.  Там  все  было  в  полном  порядке.  Ну    и  что  из  того?  Мало,  разве,  на  маршруте  опасных  виражей?  Отнюдь  не  успокоенный  увиденным,  Виктор  возвратился  домой  и  заступил  на  свою  угрюмую  вахту  у  чемоданов.  В  конце  концов  его  нервозность  сообщилась  Светлане  Игнатьевне.  Она  принялась    ходить  по  дому,  что-то  поправляя  и  проверяя,  перечитывала  списки  вещей  и  продуктов,  а  потом  заложила  куда-то  сами  списки  и  искала  уже  их.
             К  шести  часам  Виктор  обессилел  от  непрерывного  ожидания.  Ценой  немалых  усилий  он  заставил  себя  съесть  последний  домашний  ужин,  –    яичницу  с  колбасой,  которая  сама  по  себе    относилась  к  категории  дачных  блюд,  не  слишком  полезных  для  печени  и  оттого  вкусных.  Вкуса  он  не  почувствовал,  но  отказаться  от  ужина  было  бы  слишком  опасно,  –    чуткая  Светлана  Игнатьевна  тотчас  же  заподозрила  бы  неладное.
             А  потом  стрелки  часов,  получив  свободу,  завертелись  самолетным  пропеллером,  время  понеслось,  разгоняясь,  подхватило  путешественников,  и  Виктор  с  облегчением  отдался  на  милость  могучей  стихии.  Его  дом,  двор,  улица  и  весь  город  были  уже  немного  иными;  Виктор  двигался  в  слабо  мерцающем  туннеле  отчуждения,  и  повстречайся  ему  кто-либо  из  дворовых  приятелей  или  одноклассников,  он  едва  ли  узнал  бы  их.
             Трамвай  доставил  их  благополучно,  не  было  даже  ничего  забыто  или  потеряно  из  багажа.  Затем  прибывших        втянул  под  свой  громадный  гулкий  купол    Центральный  Вокзал.  Прорвавшись  сквозь  топот,  шарканье,  хаотичную  толкотню,  булькающий  гам  и  лающий  рев  громкоговорителей:  "...оезд!  ...Адлера!  ...бывает  ...а...  пятую  ...форму!",  они  очутились  на  открытом  перроне.  Здесь  никто  не  метался  и  не  галдел,  а  чинно  прохаживались  или  стояли  группами  граждане  отъезжающие,  да  катался  на  электрической  тележке  с  рычагом  вместо  руля  пожилой  дядька,  очень  грязный,  но  в  новенькой  путейской  фуражке.
             У  соседних  перронов  замерли  другие  поезда,  а  за  ними  сновал  и  ерзал,  покрикивая  и  коптя  сивым  выхлопом,  маневровый  тепловоз.  Надежные,  не  чета  трамвайным,  пути  протянулись  к  югу,  к  морю,  к  вечному  лету,  а  навстречу  им,  поднимаясь  от  горизонта,    взбитые  сливочные  облака  неуклонно  плыли,  разумеется,  на  север.  Значит,  там,  на  юге,  их  ждет  хорошая  погода,  –  радовался  Виктор.
             Бледный  день  своим  солнечным  завершением  подарил  городу  запоздалый  полдень,  плеснул  теплым  золотом  на  белые  вокзальные  башенки,  высокую  кирпичную  стену  и  неровный  ряд  пирамидальных  тополей  за  нею;  по  их  листве  волнами  ходила  мелкая  и  влажная  солнечная  рябь.    
             Едва  ощутимый  порыв  ветра  предложил  попробовать  для  привычки  особенный  железнодорожный  воздух,  который  воспринимался  отчего-то  не  носом,  а  основанием  языка,  и  вкусом  напоминал  перезрелый  горох.
             "Ветер  странствий,  пыль  дороги...  –  бормотал  Виктор,  сидя  на  чемодане.  –  Страшных  странностей  и  стран...  Со  страницы  –  буквы,  слоги,  слов  великий  океан..."  У  него  нестерпимо  разболелась  голова.  Он  мужественно  скрывал  это,  и  даже  ухватил  тяжеленный  чемодан,  когда  тихо    и  как  будто  самостоятельно,  без  принуждения  локомотивом  подплыли  вагоны,  и  нужно  было  поторапливаться.  И  вообще  ничего  нельзя  было  уже  изменить,  даже  отказаться  от  поездки.  Запущенный  механизм  захватил  его,  как  Чарли  Чаплина  поймали  за  кургузую  спецовку  зубья    гигантских  шестерен,  и    в  полном  бессилии  оставалось  лишь  надеяться  на  благополучный  исход  авантюры...
             Что  за  нелепая  мысль,  –  отказаться!  Струсить,  предать  самого  себя,  перечеркнуть  всю  будущую  жизнь?  Кем  же  он  будет  после  этого?
             Закончилась  суета  с  вещами  и  билетами,  и  Виктора  устроили  на  нижней  полке.    Светлана  Игнатьевна  высказала  надежду,  что  в  их  купе  больше  никто  не  подселится,  а  Богдан  Васильевич    заверил  ее,  что  на  любого  хама  найдется  управа.  Можно  было  отправляться,  и  ровно  в  двадцать    минут  девятого  по  московскому  времени    вагон  дернулся,  за  окном  все  дернулось  тоже  и  с  легким  металлическим  скрипом  и  подрагиванием  поезд  отделился  от  перрона,  который,  не  желая  отпускать,  прилипал  к  вагонным  бортам,  растягивался  серой  шершавой  лентой.  Но  вот  уже  мелькнуло  в  окошке  выбеленное  известкой  окончание  вокзального  асфальта  и,  разгоняясь,  поезд,  наконец,  высвободился.
Виктор,  припав  к  окошку,  старался  ничего  не  пропустить,  –    ведь  из  поезда,  как  оказалось,  все  выглядит  совершенно  иначе,  незнакомым  и  немного  чужим.  Виктор  пытался  отыскать  знакомые  ориентиры,  но  поезд  уже  вырвался  из  города,  расстегивались  замки-молнии  бесконечных  заборов,  расступались  пустыри,  дачные  станции  с  дробным  грохотом  проносились  мимо,  и  попутный  провод,  привешенный  к  решетчатым  столбам,  крутой  дугой  взмывал  к  фарфоровой  чашке,  чтобы  с  нее  же  соскользнуть  вниз.  
             В  оконные  щели  с  пылью  затягивало  запах  сена  и  огородного  бурьяна,  за  черной  щеткой  лесополосы  –  поля  и  поля,  и  слои  синеватой  дымки  над  ними.  На  стрелке,  пройденной  полным  ходом,  Виктор  клюнул  стекло  носом,  а  позже,  когда  с  плавным  поворотом  пути  по  дальнему  краю    плоского  холма    покатилось  было  распухшее  багровое  солнце,  но  скоро  отстало,  завязнув  в    иссине-черном  с  малиновой  оторочкой  облаке,  голова  у  Виктора  уже  не  болела.  Ему  было  хорошо  и  легко,  ему  хотелось  есть,  но  сначала  нужно  было  сходить  в  туалет,  и  он  в  сопровождении  отца    посетил  это  важное  заведение  со  странным,  снабженным  педалью  унитазом  и  с  не  менее  странным  запахом,  совсем  не  таким,  как  в  школьном  сортире.

             Совершенно  черно  за  окошком.  Плывут,  раскачиваясь,  редкие  россыпи  огней,  да  и  те  далеко.  Не  на  что  смотреть,  нечего  запоминать.
             Узкий  диванчик    обтянут  серым  жестким  дерматином,  лежать  на  нем  неудобно,  но  –  не  хныкать,  путешественник.  Отец  погасил  свет,  почитать  перед  сном  не  удалось,  к  тому  же  Богдан  Васильевич  не  одобрял  чтение  в  постели,  тем  более  "всякой  беллетристической  чепухи".  То,  что  домашние  ограничения  продолжают  действовать  даже  в  поезде,  насторожило  Виктора.  Проехать  без  малого  тысячу  километров,  чтобы  очутиться  в  какой-то  туземной  версии  смертельно  надоевшего  домашнего  мирка?  Это  было  бы  гораздо  хуже,  чем  просто  остаться  дома.  Это  уже  пахнет  преступлением,    убийством  мечты...
             Опущена  серая  шторка,  но  не  до  самого  низа:  не  работала  защелка.  В  купе  тепло,  даже  душновато,  потому  что  начинался    июль,  но  еще  и  потому,  что  в  борьбе  со  сквозняками  отец  всегда  брал  верх.
             Виктор  никак  не  мог  уснуть.  Слишком  шумно.  И  чересчур  трясет  в  этом  хваленом  фирменном  поезде  скорого  следования.  Бу-бух,  бу-бух,  бу-бу-бух...  На  каких-то  рельсовых  узлах    вдобавок  к  буханью  тяжкий  перестук  прокатывается  по  всему  поезду,  вагоны  бросает  вбок  и,  если  бы  они  не  держались  друг  за  друга,  их,  наверное,    постигла  бы  печальная  трамвайная    участь.  И  как  это  родители  умудряются  спать  в  таком  грохоте?..  
             Виктор  ворочался  на  жестком  диванчике;  пытаясь  удобней  расположить  голову,  уминал  кулаком  жесткую  маленькую  подушку,  вялую,  тяжелую,  напитанную  тысячами  дорожных  сновидений.  Тысячи  разных  голов  покоились  на  ней,  безмятежно  сонных  или  беспокойных,  сопящих,  храпящих,  причмокивающих.  А  к  Виктору  сон  все  не  шел.
             Неужели  нельзя  избавить  железные  дороги  от    навязчивого  стука?  О  чем  думали  все  эти  знаменитые    Стефенсоны,  Черепановы  и  прочие    герои-Кривоносы?  Должны  же  были  позаботиться,  если  не  о  пассажирах,  то  хотя  бы  о  своих  обожаемых  осях  и  колесах,  –    им-то  совсем  несладко  приходится.  Все  равно,  что  кувалдой  бьют  их  рельсовые  стыки  в  палец  шириной.
             А  что,  если...  как  бы  это...  Ну,  допустим,  резать  рельсы  не  поперек,  а  наискось?  Тогда  колесо,  съезжая  с  заостренного  края  одного  рельса,  в  то  же  время  наезжает  на  расширяющийся  край  следующего.  И  никаких  прыжков,  все  плавно  и  тихо...  Не  забыть  бы  утром  рассказать  отцу...  Можно  решить  проблему  еще  красивей:  сделать  в  торцах  каждого  рельса  продольные  прорези  и  вкладывать  в  них  железные  бруски.  И  пускай  рельсы  удлиняются  себе  на  здоровье,  хоть  при  нагреве,  хоть  просто  так.  ...Вот  колесо:  катится  по  гладкому  рельсу,  катится...  Наезжает  на  стык...    а  стыка-то  и  нет!  Вместо  поперечной  щели  –    узкий  продольный  брусок  с  тонюсенькими  щелями  по  бокам.  Поезд  катит,  как  по  стеклу,  довольные  пассажиры  спят  и  видят    приятные  сны.  Не  потерять  бы  до  утра  неплохую  идею  ...
И  одеяльца  здесь  выдают  какие-то  сиротские,  с  неудовольствием  отметил  Виктор,  зябко  ежась  под  тощей  байкой.  Его  знобило.  Свернувшись  клубком,  он  подтягивал  бесполезное  одеяло,  заворачивался  в  него,  пытался  соорудить  кокон,  чтобы  не  вытекли  в  вагонный  космос    последние  капельки  тепла.
             Запасных  одеял  не  было,  будить  родителей  опасно,  у  них  одно  на  уме:  опять  простудился!  Будем  терпеть.  Скорее  бы  утро...
             Буду  думать  о  приятном,  решил  Виктор.  О  море.  О  медузах  и  крабах,  о  прибое,  водорослях,  о  воспетой  поэтами  лунной  дорожке  на  черной  морской  глади,  об  удивительном  зеленом  луче,  увидеть  который  счастливится  далеко  не  каждому.  О  чайках,  белоснежных  морских  чайках.  Просто  не  верится,  что  эти  прекрасные  гордые  птицы  состоят  в  родстве  с  речными  пернатыми  неряхами...
             ...А  моллюски?  Ставить  в  один  ряд  ослизлых,  воняющих  гнилью  и  тиной  прудовых  улиток  с  прекрасными  морскими  раковинами!    Каури,  например,  или  конус,  или  великанша  тридакна,  способная  схватить  за  руку  жадного  охотника  за  жемчугом...
             Интересно,  могут  ли  крупные  моллюски  выползать  на  берег?..  Будешь  безмятежно  лежать  на  песочке,  слушать  прибой...    Припекает  полуденное  солнце,  песчинки  щекочут  кожу,  покрикивает  где-то  чайка,  но  ее  не  видно,  потому  что  лицо    прикрыто  свернутой  из  газеты  треуголкой...
             День  на  исходе,  длинный  узкий  пляж  почти  пуст,  но  кто-то  еще  купается,  мелькая  в  спокойных  волнах  полосатыми  плавками.  Сиренево-золотистая  дымка    опустилась  на  дальний  берег  залива,  пустынный,  с  полудюжиной    пальм,  одинаково  изогнутых  в  угоду  вечным  пассатам.  Меж  черных  извивов  их  стволов,  не  касаясь  песка,    застывший  алый  диск  с  поперечной    пепельной  полоской    продлевал  волшебство  тропического  вечера.
Но,  что  там  за  движение,  на  безлюдных  отмелях?..  И  те  немногие  пляжники,  они  тоже  что-то  заметили,  кричат  и  машут  руками...
             Округлый  китовый  горб,  мокро  блестя,  показался  из  волн…  Мгновение,  и  целиком  всплыл,  -  нет,  не  кит,  -  колоссальных  размеров  улитка  вынырнула  из  пучины  –  толстая  спираль  телесно-перламутрового  цвета,  в  потоках  стекающей  с  нее  воды,  облитая  по  контуру  оранжевым  закатом.  Качнувшись,  как  корабль,  улитка  выпростала  из-под  себя  переплетенье  щупалец,  отвратительных,  желтых  с  лиловым  и  кольчатых,  похожих  на  сырые  куриные  потроха,  собрала  их  громадными  петлями,  выбросила  их  вперед,  подтянулась  следом  и  так,  вспенивая  воду  и  бурля,  она  медленно,  но  целеустремленно  поплыла  к  берегу.  К  тому,  на  котором  сидел,  подстелив  купальное  полотенце,  Виктор.
             Он  совсем  не  испугался.  Это  дома,  в  пруду    Комсомольского  парка  улитка  казалась  бы  опасным  чудовищем,  а  здесь,  быть  может,  такие  твари  в  ежедневной  развлекательной  программе.  Чего  бояться-то?  С  другой  стороны,  наблюдать  некоторые  вещи  удобней  с  определенного  расстояния,  поэтому  Виктор  решил  немного  переместиться,  применив  для  этого  особый  способ.  У  него  не  всегда  получалось,  но  сейчас  он  просто  знал,  что  все  выйдет  как  задумано.  Он  встал,  прижал  руки  к  бокам,  мысленно  напрягся  и  как  стоял,  “солдатиком”,  плавно  взмыл  на  высоту  примерно  шестого  этажа,  а  там,  убедившись  окончательно,  что  полет  проходит  нормально,  уже  без  малейшего  усилия  и  не  спеша  стал  описывать  круги  над  местом  интересного  события.  
             ...Нет,  совсем  не  нравился  Виктору  этот  чудовищный  моллюск.  И  к  чистой  и  теплой  радости  полета  примешалась    холодная  струйка  чувства  малознакомого  и  непривычного  –    ответственности  за  тех,  кто  оставался  на  берегу.  Потому,  что  в  этом  мире  он  был  не  только  бесстрастным  наблюдателем,  проезжим  коллекционером  экзотических  пейзажей  и  охотником  за  впечатлениями,  но  в  определенной  мере  и  вершителем  судеб.  Тогда  он  снизился  и  стал  кричать  и  размахивать  руками,  но  никто  его  не  видел  и  не  слышал.  Он  мог  бы  спуститься,  но  было  поздно.  И  Виктор  Дорохов,  упустивший  свой  шанс  стать  героем,  вновь  набрал  высоту,  ибо  видеть    такое  вблизи…
             Все  ближе  и  ближе  чудовище  к  оцепеневшим  от  ужаса  людям…  И  вот  улитка  совершенно  беззвучно  –  то  была  обязательная  составляющая  кошмара  –  выплеснулась  на  отмель  и  разом  накрыла  ближайшую  жертву  скользким  клубком  кишок-щупалец.  Того  самого  парня  в  полосатых  плавках,  с  которым  Виктор  познакомился  как  раз  утром  этого  дня.
             Синяя  полоска,  белая  полоска…  Почему  он  даже  не  попытался  увернуться?..
             А  сам  Виктор,  который  теперь  почему-то  уже  стоял  на  гранитной  террасе,  покрылся  липким  потом.  Одна  за  другой  исчезли  пальмы,    пропал  пляж  и  все,  кто  был  на  нем,  как  будто  ничего  и  не  случилось.  Промозглый  сырой  ветер  взъерошил  потемневшую  воду,  небо  же,  напротив,  молочно  посветлело,  и  было  утро.  Виктор  озяб,  и  зубы  его  постукивали,  не  попадая  в  такт  колесам.
             Потом  было  еще  что-то,  совсем    фрагментарное  и  несуразное,  но  неизменно  в  коричневатых  тонах;  дальше  –  пузыри  в  жидкой  ячневой  каше,  а  каша  эта,  переполнив  эмалированную  кастрюлю,  сошла  с  плиты  на  пол,  вспухла,  со  скрипом  выдавила  окно  и  лавовым  потоком  залила  двор,  а  носатая  и  черноусая  Эльвира  Аванесовна    надрывалась  в  форточку:  ”Эдя,  не  лезь,  ноги  промочишь,  кому  говорю,  идиотик  ты  чертов!”

             Виктор  держался,  сколько  мог,  но  когда  поезд  осторожно  пробирался  сквозь  рельсовую  путаницу  на  подступах  к  городу    (название  его  никак  не  вспоминалось,  хоть  плачь),  и  было  по-видимому    часов  восемь  утра,  Светлана  Игнатьевна  обратила  внимание  на  необычную  молчаливость  сына    и  незамедлительно  всполошилась.  "Какой-то  ты  кислый,  заяц...  –  Она  приложила  ко  лбу  Виктора  свою  ледяную  ладонь.  –    Не  нравишься  ты  мне...  Богдаша,    ну-ка  ты  пощупай".  "Ну,  так  и  есть,  –    подтвердил  отец  с  его  обычным  в  подобных  случаях,  но  до  сих  пор  непонятным  Виктору  удовлетворением.  –  С  чем  вас  и  поздравляю".    "Господи-боже,  что  же  нам  делать?  Даша!  Даша,  ну    надо  же  что-то  делать!  Может,  "скорую"  с  вокзала?  Скажи  проводнику,  ну  что  же  ты  стоишь!"  "Стоп,  Света,  не  паникуй.  Переодень  его,  и  таблетку  какую-нибудь...  Аспиринчик,  или  что  там  полагается  при  этом...  Я  надеюсь,  мы  не  забыла  аптечку?  Ну,  вот  так.  И  водички,  запить...  -  распорядился  Богдан  Васильевич,  овладевая  ситуацией,  и  добавил  успокоительно:    -    Можно  подумать,  в  первый  раз.  Приедем,  осмотримся.  Там  хороший  медпункт.  Ну,  полежит  пару  деньков,  ничего  страшного".
             -  Я  не  болен,  –  упрямо  бубнил  Виктор,  когда  его  переодевали  в  сухое.  
             -А  горло  болит?  –  Допытывалась  мама.
             -  Не  болит,  не  болит!  –  Виктор  разевал  рот,  высовывал,  зажмурившись,  обложной  язык.  –  Честное  слово!
             -  Ах,  боже  мой,  мокрый  как  мышь!..
Но  горло  действительно  не  болело.  Правда,  двигаться  трудно  и  в  глазах  песок.  И  думается  тоже  неважно,  с  усилием.  Мысли  словно  намылены:  только  ухватил  одну,  а  она  выскальзывает,  и  на  пол  –  шлеп!  Обидно  и  глупо.

             Поездка  на  лаково-черной  "Волге"  –    на  этом  своем  отрезке    Большое  Путешествие  с  издевательской  пунктуальностью    придерживалось  намеченного  порядка  –  распалась  на  три  эпизода.  Когда  в  поместительный  багажник  закладывали  чемоданы,  Виктору  захотелось  лечь  вместе  с  ними,  под  выпуклую  железную  крышку,  чтобы  свет  не  резал  глаза  и  была  тишина,  но  он  не  решился  попросить  об  этом.  Затем,  после  длительного  затмения    посветлело,  и  мимо  Виктора  понеслись  бескрайние  поля  кукурузы,  но  скоро  эту  недавно  низложенную    царицу  полей    сменил  частокол  подсолнухов,  послушно  повернувшихся    глупыми  круглыми  лицами  к  своему  пламенному  божеству,  а  оно,  высокомерно  пренебрегая  растительным  подобострастием,  укрылось  за  одиноким  облаком,  не  улетевшим  отчего-то  вслед  за  другими  облаками  на  север.
             Немного  позже  Виктор  с  отстраненным  интересом  наблюдал,  как  его  самого,  точно  какой-нибудь  баул  с  оборвавшейся  ручкой,  несут  вверх  по  лестнице  незнакомого  дома,  светлого  и  гулкого,  на  второй  этаж,  в  просторную  комнату  с  балконом  во  всю  ее  ширину  и  веселыми  обоями  в  современных  “абстрактных”  зигзагах.  Он  видел  себя  и  сверху,  и  сбоку  ,  охваченного  сильной  рукой  отца.  Виктор  был  смешон  и  жалок,  ноги  его  болтались,  как  у  дохлой  лягушки,  и  при  этом  он    безостановочно  лепетал:  "Я  сам,  отпусти,  не  надо..."
             "Неужели    этот    нелепый  заморыш  –  я?"  –    удивлялся  Виктор.  Он  решил  проверить  это,  и  попытался  поджать  ноги  ,  но  тот  мальчишка  сделать    то  же  самое  не  успел,  потому  что  его  положили  на  кровать,  и  он  сию  же  минуту  уснул.

             Созерцанию  потолка  и  простенького  в  красный  горошек  абажура  на  витом  проводе  с  дежурными  мухами,  число  которых  ежедневно  менялось,  Виктор  посвящал  время  после  обеда,  а  утром,  часов  до  девяти,  в  комнату  заходило  погостить    молодое  солнце,  сияющими  ромбами  гладило  стену,    на  прощание  касаясь  изголовья  кровати.  Тогда  Виктор  на  несколько  этих  минут  подставлял    ему  левую  руку,  чтобы  потом  сравнить  ее  с  правой  и  проверить:  появился  ли  на  ней  знаменитый  морской  загар.
             Привыкание  к  незнакомой  обстановке,  к  чужим  предметам  произошло  безболезненно  и  быстро  оттого,  что  новый  локальный  мир  не  раскрылся  трескучим  веером,  а  неторопливо  проявился    словно  изображение  на  фотобумаге,  когда  из  мутноватой  глуби  раствора  в  ванночке  материализуется  в  необычном  ракурсе  нечто  давно  знакомое.  Медленно  вынырнув  из  шаткого,  смещенного  лихорадочным  жаром    бытия,  он  как  будто  заново  знакомился  с  окружением.  Он    видел  все  это  и  раньше,  но  как  бы  в  плохоньком  калейдоскопе,  -  сквозь  безостановочную  смену  назойливых  узоров  невозможно  было  видеть  главное,  ухватить  суть.  Теперь  же  его  восприятию  не  просто  вернулась  прежняя    ясность,  но  добавился  к  ней    бесценный  опыт    путешествия    отчасти  трансцендентального:  он  никак  не  мог  отмахнуться  от  того  факта,  что  ему  довелось  видеть  себя  самого  со  стороны,  и  даже  с  двух  сторон  одновременно.  Этот  случай  заслуживал  самого  серьезного  обдумывания,  но  в  будущем.
             Родители  оставляли  его  одного  ненадолго,  дважды  в  день  приносили  ему  из  столовой  "усиленное  питание",  а  ужинали  все  вместе  прямо  в  номере,  пользуясь,  в  нарушение  пансионатского  устава,  строго  воспрещенным  кипятильником.
             На  четвертый  день,  не  считая  дня  приезда,  пожилая  и  безусловно  знающая  женщина-фельдшер    (с  огромным  практическим  опытом,    более  ценным,  нежели  формальное  академическое  образование,  как  прокомментировала  ее  первый  визит  Светлана  Игнатьевна)  позволила  больному  читать  –    не  более  получаса  подряд,  –  и  Виктор  приободрился.  "Советы  натуралисту"  изучать  было  все  же  обидно  в  его  нынешнем  положении,  и  он  взялся  за  "Мир  фантастики  и  приключений".  По  обыкновению  отложив  самое  вкусное  "на  закуску",  Виктор  проглотил  сначала  пару  невнятных  повестей,  взялся  затем  за  неведомого  Лема,  но  со  второй  же  страницы  понял,  что  это  –  ого-го,  и  назначил  его  на  десерт,  а  покамест  принялся  за  самую  филейную  часть  сборника  –  многословное  и    угрюмое  повествование  о  нелегкой  участи  древних  марсианских  космонавтов,  подцепивших  на  доисторической  Земле  смертельную  инфекцию.  Все  они  впоследствии  благополучно  перемерли,  подтвердив  этим  фатальную  отсталость  медицины  империалистического  Марса.
             Продолжение  "Страны  багровых  туч",  читанной  до  того  трижды  и  с  упоением,  хоть  и  выглядело  подозрительно  худосочным,  также  было  придержано  "на  потом"  с  не  радующим  пониманием,  однако,  того,  что  удовольствие  предвкушения  зачастую  превосходит  кратковременный  восторг  достижения,  -  вот,  кстати,  пример  несправедливой  закономерности  с  неоднократными  ее  практическими  подтверждениями.

             К  седьмому  дню  своего  заточения  Виктор,  по  оценке  знакомой  уже  фельдшерицы,  окреп  настолько,  что  ему  позволено  было  ненадолго  выходить  на  балкон    подышать  целительным  морским  воздухом.  Виктор  решил,  что  в  таком  разделенном  на  этапы  и  неторопливом  способе  познания    можно  найти  свой  резон,  проведя  параллель  с  акклиматизацией  альпиниста  перед  решающим  штурмом  горного  пика.
             С  балкона  открывался  вид  на  спортплощадку  с  несколькими  отдыхающими,  всегда  одними  и  теми  же,  которые  лениво,  будто  в    полусне  играли  в  городки  и  все  время  промахивались  по  фигуре  "письмо",  –    и  на  аллею  щуплых  лип,  предназначенную    для  прогулок  парами  перед  сном.  По  аллее  этой  никто  не  прогуливался,  но  иногда  порывы  ветра  завинчивались  на  ее  каленом  асфальте  маленькими  смерчиками-вертопрахами,  которые,  побродив  с  минуту  и  взметнув  горсть  горячей  пыли,  пропадали,  чтобы  взволновать    жухлую  полынь  чуть  поодаль.
             За  липами  протянулось  поле  в  буйных  бурьянах,    полуразвалившиеся  хибары  и  сараи,  а  дальше,  из-за  намозоливших    глаза    вечно  неопрятных    тополей  выглядывала  сложенная  из  серого  камня  безглавая  церковка  со  сквозными  проемами  пустых  узких  окон,    с  кладом    древних  монет  в  стене  и  какой-то  стародавней  тайной.  Обследовать  ее  Виктору  было  просто  необходимо.    
             Был  доступен  для  обозрения  угол    летнего  кинотеатра,  который  отнюдь  не  пустовал  по  вечерам,  но  располагался  так  неудачно,  что  с  балкона  можно  было  видеть  лишь  левую  треть  экрана.  Зато  в  звуковом  сопровождении  недостатка  не  ощущалось  даже  при  наглухо  закупоренном  окне,  и  если  фильм  был  Виктору  неизвестен,  он  мог,  засыпая,  самостоятельно  конструировать  экранные  коллизии.  Забегая  несколько  вперед,  можно  отметить,  что,  просматривая  те  самые  ленты  уже  по  всем  правилам,  Виктор  нередко  оставался  разочарован.
             Вообще-то  и  других  звуков  здесь  было  в  избытке.  Первые  дни  родителей  Виктора  и,  правда,  в  меньшей  степени,  его  самого  донимали  культурно-массовые  атаки  пансионатского  персонала,  выражавшиеся  в  чуть  ли  не  круглосуточном  реве  алюминиевого  громкоговорителя-колокольчика,  направленного  с  ближайшего  столба  прямо  в  окна  их  корпуса.  Массовик,  заведовавший  громогласным  радиохозяйством,    считал  себя  человеком  передовых  взглядов  и  щедро  разбавлял  заезженных  Трошина  и  Хиля  легковесными  песенками  о  "малом  Брауне",  велосипеде,  без  которого  не  обойтись    человеку  двадцатого  века,  об  "Этих  глазах  напротив"  и  даже  откровенно  буржуазными    рок-н-роллами.  Учитывая  ограниченное  количество  магнитофонных  бобин,    репертуар    несколько  утомлял.
             Богдан  Васильевич,  не  переносивший,  как  известно,  громких  звуков,    к  концу  третьего  дня  музыкальной  агрессии  принял  соответствующий  вид  и  пошел  "вправить  мозги  кому  надо".  Особенно  обозлил  его    Ободзинский.  "Глаза  напротив!..  Это  какой  же  осел  придумал?.."  
             Он  отсутствовал  более  получаса,  вернулся  с  частичной  победой,  и  со  следующего  дня  правоверная  советская  эстрада  бодрила    отдыхающих  во  время  завтрака,  а    сахариновый  Пресли  услаждал  общественный  слух  после  ужина,  но  не  позже  двадцати  ноль,  ноль.

             Прошла  неделя,  и  вторая  близилась  к  своему  завершению,  а  Виктору  все  еще  "не  рекомендовалось"    покидать  помещение.  В  том  не  было  ничего  веселого,  но  так  уж  устроен  был  Виктор,  что  просто  не  умел  грустить  и  скучать,  и  все  прошедшие  дни  не  были  потрачены  зря.
             Доеден  вкусный  сборник  с  десертными  Стругацкими,  но  Виктор,  покоренный  мрачной  красотой  и  мощью    "Непобедимого",  (отныне  и  вовек  имя  его  создателя    будет  произноситься,  даже  мысленно,  с  глубочайшим  почитанием),  уже  ввел  коррективы  в  свою  систему  оценок,  а  потому  разварную  и  пресную  повестушку,  в  коей  известные  своими  прежними  подвигами  герои  попадают  в  космическую  западню  и  нудно  разглагольствуют  о  способах  собственного  вызволения,  –  это  разочарование  он  дожевал  исключительно  из  уважения  к  доброму  имени  авторов,  заслуживших  все  же  несколько  нелестных  эпитетов.
Виктор  вовсе  не  был  книжным  червем,  только  и  умеющим,  что  переворачивать  страницы  уже  написанных  историй.  Прочитать  книгу,  даже  лучшую  из  лучших  –  это  услышать  что-то,  увиденное  кем-то  и  когда-то.  Но  человек  должен  все  познавать  сам,  и  Виктор  учился  извлекать  максимум  из  того,  что  было  ему  доступно.  Так  однажды  на  умывальнике  в  туалете  он  нашел  бритвенное  лезвие,  совсем  не  похожее  на  вороненый  советский  "Спутник",  –  лезвие  было  иностранного  изготовления,  нержавеющее  и  очень  даже  пригодное  для  дальнейших  использований.
             Отец  застукал  Виктора  за  изучением  английских  надписей  на  замечательном  лезвии,  отругал  хорошенько,  потому  что  "мало  ли  по  каким  гнойным  прыщам  оно  ездило",  но  все  же  протер  находку  спиртом,  прокалил  на  спичках  и  позволил  сыну  пользоваться    ею  с  соблюдением  правил  техники  безопасности.
             Этот  инструмент  пригодился,  когда  на  балкон  залетел  сбившийся  с  курса  водяной  жук,  крупный,  гладкий  и  черно-янтарный.  Жук  был  помещен  в  банку  с  водой,  но  заскучал  там  и  скончался.  Тогда  Виктор  с  помощью  половинки  лезвия  аккуратно  вскрыл  его  под  микроскопом  и  тщательно  зарисовал  все  тонкости  жучьей  анатомии.  В  другой  раз,  когда  случилось  загадочное  нашествие  божьих  коровок,  Виктор,  отловив  на  том    же  балконе  четыре  десятка,  несколько  дней  вел  научную  работу:  изучал  влияние  паров  тройного  одеколона  на  способность  ориентации  коровок  в  пространстве.    Результаты  он  заносил  в  специальную  таблицу.
             Он  играл  с  отцом  или  мамой  в  "морской  бой"  и  целую  неделю  наслаждался  новой  для  себя  игрой  в  слова,  которую  предложил  ему  отец.  Суть  ее  состояла  в  том,  чтобы  с  помощью  пятибуквенных  слов-вопросов  логически  вычислить  загаданное  противником  слово.  Виктор  довольно  быстро  подобрал  комплект  слов-отмычек,    проигрыш  практически  исключался,  постоянно  выигрывать  было  неинтересно  и    нетактично,  и  он  попросил  отца  придумать  ему  задание  посложнее.  Поразмыслив,  Богдан  Васильевич  предложил  Виктору  не  совсем  даже  игру  –  в  изобретательство.  Помня  о  своем  первом  образовании  военного  инженера,  он  рассудил,  что,  чем  возиться  с  дохлыми  жуками,  сыну  небесполезно  будет  развивать  интерес  к  технике.  А  там,  глядишь,  и    за  ум  возьмется.  И  школьный  дневник  будет  не  стыдно  подписывать,  а  то  пятерок  в  нем  совсем  негусто.
             Отныне,  отправляясь  со  Светланой  Игнатьевной  на  пляж,  Богдан  Васильевич    давал  Виктору  очередное  задание,  –  придумать,  допустим,  автомат  для  выравнивания  крена  самолета.  И  Виктор  вдохновенно  хватался  за  карандаш.
             Часа  через  три,  родители,  разморенные  купанием    и  южным    солнцем,  возвращались.  Согласно  с  положением  курортников  Богдан  Васильевич  облачен  был  в  просторные  парусиновые  брюки,  нейтральную  тенниску  и  вафельное  полотенце,  обернутое  вокруг  влажной  шевелюры,  а  Светлана  Игнатьевна  -  в  один  из  разноцветных  сарафанов-разлетаек,  гармонировавших  с  одной  из  трех  ситцевых  панам;  от  родителей,  казалось,  исходил  особенный  солнечный  жар.  А  еще  они  замечательно  пахли...  Чем?  Должно  быть,  морем.
             У  Виктора  к  тому  времени,  обыкновенно,  уже  готов  был  проект,  а  иногда  даже  и  не  один.
             -  Пап,  пап!  Смотри:  стеклянная  трубочка  с  контактами,  а  в  ней  металлический  шарик  перекатывается.  Если  вправо  наклонить,  то  вот  здесь  замкнется.  Включается  моторчик  и  двигает  элерон.  Но  нужно  еще  что-то,  чтобы  притормаживать  шарик,  а  то  может  еще  сильнее  раскачать,  понимаешь?
             -  Гм...  –    Отец,  прищурившись,  изучал  кособокий  набросок.  –  Да,  нужен  демпфер  колебаний...  Похоже  на  правду.  Молодец.  –  Он  удивленно  хмыкал,  словно  и  не  ожидал  от  собственного  сына  успехов  в  чем-либо  кроме  глупостей.  –  Ладно,  завтра  будет  тебе  задачка  позаковыристей.  Тебе  учиться  надо,  ты  у  нас  совсем  не  дурак.  А  ты  больше  на  прочетные  книжки  налегаешь,  фантастику  всякую.  Голову  только  забиваешь  чепухой.
             Виктор  вслух  соглашался,  но,  конечно  же,  как  всегда,  неизменное  нравоучение  унижало  сдержанную  похвалу.

             Одиночество  никогда  не  угнетало  Виктора.  Напротив,  невозможность  уединения  доставляла  ему  немало  неудобств.  Дворовые  и  школьные  приятели  тем  и  хороши,  что  их  общества  избежать  нетрудно.  Чего,  кстати,  не  скажешь  о  родителях...  (Что  за  крамольные  мысли  посещают  порой  его  голову!..  И  как  с  ними,  незваными,  бороться?)
             Виктор  не  представлял,  как  можно  компанией  вести  наблюдение  за  повадками  насекомых,  перебирать  коллекцию  марок,  читать  книги  или  мечтать.  Поэтому,  когда  в  коридоре  по  пути  в  туалет  к  нему  вдруг  обратилась,  да  еще  с  довольно  бестактным  вопросом  девчонка,  которую  он,  торопясь  по  серьезной  надобности,  даже  не  заметил,  Виктор  был  раздосадован.  Почему  он  не  ходит  на  пляж!..  Спросила  бы  еще  висельника,  отчего  это  он  не  улыбается.
             Девочка  была  его  возраста,  смуглая  и  толстая.  "Упитанность"  ее  относилась  к  той  редкой  разновидности,  при  которой  к  туловищу,  формой  напоминающему  продолговатую  подушку,  прикреплены  вполне  обыкновенной  толщины  руки  и  ноги.  Но  Виктора  поразило  не  странное  сложение,  –  видывал  он  и  похуже,  –  а  то,  что  на  ее  бочкообразной  груди  под  тесной  трикотажной  майкой  выпирали  два  симметрично  расположенных  громадных  фурункула,  уже  перезревших,  готовых  прорваться...  Фу,  ты,  да  это  же...  как  там  их...    "Первичные  признаки  метаморфозы  взросления",  как  витиевато  выразился  отец  по  поводу  недавнего  приобретения  самого  Виктора,  а  именно  –  волосяного  колечка  вокруг  "этого  места".  Н-да,  как  представишь,  что  будет  с  этой  толстухой  лет  через  несколько...    Да  она  и  сейчас  далеко  не  красотка:  нос  пуговкой  на  гладком  "  наливном"  лице,  пара  жидковатых  черных  косичек  свернуты  крендельками.  В  уголке  маленького  рта  -  заеда...  Почему-то  эта  маленькая    деталь  расположила  как  правило  сдержанного  Виктора  к  свободной  и  даже  немного  развязной  манере  общения.  
             -  Что?  –  переспросил  он.    –  Где  это  я  сижу?
             -  Я  говорю,  почему  ты  все  время  взаперти  сидишь  и  купаться  не  ходишь,  –  повторила  она,  доброжелательно  помаргивая  запухшими  глазками.  –  Тебя  что,  наказали?  Меня  Леной  зовут.  А  тебя?
             -  Ну  да,  –    Виктор  важно  кивнул,  –    я  под  домашним  арестом.
             -  Ох,  а  за  что?  –  Она    даже  рот  приоткрыла  от  любопытства.  –  А  я  знаю,  тебя  Витей  зовут,  да?
             -  Я  школу  поджег,  –    стараясь  не  улыбаться,  признался  Виктор  и,  заговорщицки  оглянувшись,  добавил:  –  И  здесь  киношку  хотел  подпалить,  вот  меня  и  заперли,  пока  не  передумаю.
 Лена  была  в  восторге.
             -  Я  знаю,  ты  –    пироманьяк!
             -  Кто?  –    удивился  Виктор.  –    Никакой  я  не  маньяк,    еще  чего  выдумала.
             -  Да  нет  же,  это  другое.  Это  когда  хочется  все  поджигать.  Я  в  книжке  прочитала,  про  кораблекрушения  которая.  В  библиотеке  брала.  Красная  такая,  с  черным  пароходом.
             -  Надо  будет  взять  почитать,  –  согласился  Виктор  с  неохотой,  потому  как  негоже  ему  следовать  девчоночьим  советам.
             -  Ну,  ладно,  мне  пора,    –  она  приподняла  свои  круглые  плечи,  показывая,  видимо,  таким  способом,  что  ей  жаль  прерывать  интересное  общение,  да  что  уж  тут  поделаешь.    –  Мы  с  бабулей  сейчас  в  поселок  поедем.  До  свидания.
             -  До  свидания,  –  кивнул  Виктор.  –  Только  про  поджоги  –  это  я    наврал.
             -  Я  догадалась,  –  вздохнула  она,  повернулась  и  ушла.  А  Виктор,  неожиданно  поняв,  что  ему  перехотелось,  вернулся  к  себе  и  с  балкона  увидел,  как  девчонка  под  руку  с  "бабулей",  представлявшей  заурядный  случай  ожирения,  вразвалку  шагали  в  конец  аллеи,  к  голубому  автобусу,  который  раз  в  день  доставлял  желающих  в  близлежащий  "поселок  городского  типа"  за  покупками.
             Вечером  Виктор  попросил  маму  наведаться  в  библиотеку.  Удача  улыбнулась    ему,  и    занимательная  книжка,  называвшаяся    "SOS  в  океане",  обрела  своего  благодарного  читателя.
Любая  новая  область  знаний,  если  только  область  эта  не  соприкасалась  с  омертвелыми  поверхностями    школьных  программ,  немедленно  вызывала  у  Виктора  живейший  интерес.  Иногда  энтузиазм  его  быстро  угасал,  как  в  случае  с  "Героями  Гражданской  войны",  которых  предложил  ему  отец,  но    корабли  –  совсем  другое  дело.  Стоит  ли  удивляться,  что  через  несколько  дней  Виктор  стал  знатоком  двухвальных  турбин,  парусного  вооружения  и  тому  подобных  комингсов  и  твиндеков,  и  мог,  зная  водоизмещение-брутто,  мощность  силовой  установки  и    главные  размерения,  определить  максимальную  скорость  хода  судна  в  узлах,  а  еще  лучше  –  в  сухопутных  километрах  в  час,  потому  что  так  получалось  больше.
             О  настоящем  море  за  глухой  стеной  в  трех  кабельтовых  на  зюйд-вест,  о  море,  которого  до  сих  пор  не  видел,  Виктор  пытался  не  думать.  Светлана  Игнатьевна,  стремясь  приободрить  его,  рассказывала,  какие  высокие  волны  были  сегодня,  и  как  один  мальчик  едва  не  утонул,  и  что  очень  далеко  стоит  на  якоре  громадный  пароход,  а  один  парень  в  маске  и  ластах  подстрелил  из  гарпунного  ружья  большую  рыбину,  ("Хорошо,  что  не  кого-нибудь  из  купающихся,  остолоп  безответственный",  –  вставил  отец).  Она  пыталась  объяснить,  чем  пахнут  выброшенные  прибоем  водоросли...    Когда  она  принесла  бурый  комок  этих  водорослей,  а  в  другой  раз  –  плоские  розовые  ракушки,  Виктор    притворялся,  будто  внимает  рассказам  ,    нюхал,  закатывая  глаза  в  наигранном  восхищении,  и  водоросли,  и  ракушки,  а  сам  только  и  думал,  как  бы  удержаться  и  не  вдохнуть  опьяняющий  дух  моря.  Потому  что  Судьба  могла  решить,  что  довольно  с  него  и    того,  что  было.  И  он  никогда  больше  не  увидит  море.

             За  три  дня    до  отъезда  произошло  невероятное  –    ему    позволено  было  выйти    на  свободу  и  даже  полежать  на  берегу  минут  двадцать,  но  только  утром,  чтобы  не  перегреться.  Ему  полагалось,  наверное,  прыгать  и  беситься  в  восторге,  но...
Упершись  подбородком  в  балконные  перила,  Виктор  провожал  взглядом  серебряную  блестку  самолета,  ползущего  по  пыльно-выцветшему  небу.
             "Вот  так:  летел,  куда  хотел,  сверкая,  как  звезда...  -  шепотом  декламировал  он  сами  собою  рифмующиеся  строчки.      Склонность    выстраивать  слова  таким  вот  удобным  порядком  он  обнаружил  у  себя  недавно,  но  никогда  ничего  не  записывал,  и  вообще  к  поэзии  относился  более  чем  прохладно.  А  если  бы  кто-нибудь  из  приятелей  пусть  даже  в  шутку  обозвал  бы  его  поэтом,  он  бы  просто  обиделся.  За  такое    вообще-то  и  в  морду  можно  дать.
А  куда,  в  самом  деле,  направляется  этот  самолет?..  Сохраняя  курс  на  юг,  он  ведь  очень  скоро  пересечет  границу  страны.  Тогда...  Неужели  в  Африку?  Нет,  скорее  всего,  в  Турцию  или  Югославию.
               “Летел,  неведомо  куда,  
                                                           неведомо  зачем,
               Блеснул  на  небе  как  звезда,  
                                                           и  вот  исчез  совсем.
               Меня  он  тенью  по  пути  
                                                             коснулся  невзначай,  
               Я  помахал  ему:  Лети!  
                                                             Счастливо  и  прощай!.."

             Засыпая  в  тот  вечер,  Виктор  повторял  про  себя:  "Не  хочу  моря.  Не  хочу.  Не  хочу".  Только  таким  способом,  –    многократным  заклинанием,  –  он  мог  повлиять  на  ход  событий  и  получить  то,  на  что  имел  право  –  море.  Ведь  дается  человеку  именно  то,  чего  он  менее  всего  ждет  и,  уж  конечно,  не  просит.  Личный  опыт  Виктора  полностью  подтверждал    это  неумолимую  правило.  Но  во  всем  бывают  исключения,  не  так  ли?..
             Пробуждение  внесло  в  копилку  знаний  Виктора  еще  один  ценный  постулат:  плохие  предчувствия  сбываются  всегда,  радужные  надежды  –  в  совершенно  исключительных  случаях  и,  скорее  всего,  по  недосмотру  главного  распорядителя    или  же  в  качестве  приманки,  чтобы  разохотившийся  первоначальным  успехом  простак  получил  затем  сполна.    Чтоб  больнее  было.
             Дождь,  первый  в  этом  июле,  начался  еще  ночью,  а  к  завтраку  разошелся  вовсю.  Виктора  даже  на  балкон  не  пустили,  и  он  весь  день  пролежал  на  своей    опостылевшей  кровати.  Пытался  рисовать  с  натуры,  начал  с  микроскопа,  но  не  получалась  светотень.  Тогда  он  взялся  за  компас,  и  не  смог    точно  соблюсти  пропорции,  –  карандаш  не  слушался,  и  все  линии  выходили  неровными  и  оплывшими,  словно  бумага  покоробилась  от  сырости.  Потом  он  листал  библиотечную  подшивку  "Крокодила"  за  прошлый  год,  разыскивая    детальные,  мастерски  выполненные  карикатуры  Огородникова  и  хамские  хари  персонажей  художника  Сычева.  В  одном  из  номеров    чудом  уцелел  юмористический  кроссворд,  и  он  разгадывал  его  вместе  с  мамой.
             -  Завтра  распогодится,  –  объявил  за  ужином  отец.  –  Я  видел,  как  чайки  на  волнах  болтались.  Есть  даже  такая  морская  поговорка:  Ходит  чайка  по  песку,  моряку  сулит  тоску;  только  села  чайка  в  воду,  жди  хорошую  погоду.
             -  Да,  да!  –  вскочил  Виктор.  –  Правда,  видел?  –  Он  рывкам  открыл  балконную  дверь.  –  Да  он  уже  почти  перестал!  Еле  капает!  –  И,  поддавшись  мгновенной  слабости:  –  А  если  завтра...    Разок  окунуться,  а?  До  пояса.    Ну,  до  колен?..
             -  Посмотрим  по  обстановке,  –  уклончиво  проговорил  отец.  –  Светик,  спасибо...  На  завтра  заварки  хватит?
             "Куда  ему  завтра  –  в  воду?  –    недоуменно  воскликнула  Светлана  Игнатьевна.  –  Что  ты  такое  говоришь?"    "А  что  я  такого  сказал?  –  удивился  Богдан  Васильевич.  –  Я,  кажется,  вполне  ясно  выразился:  "по  обстановке".
             Виктор  погас.  Опять  попался  как  маленький.  Сколько  дурня  ни  учи...  Ну,  что  же,  завтра  он  в  любом  случае  увидит  море.  Хоть  издали,  хоть  в  дождь  или  в  снежный  буран,  –  и  такой  метеорологический  курьез  может  быть  устроен  специально  для  Виктора.  "Он"  позаботится  об  этом.  Или  –  "Оно".  Кто-то  должен  управлять  вообще  всем?  Не  может  быть,  чтобы  движение  мира  происходило  бесконтрольно.  С  него,  Виктора,  строго  спрашивается    за    всякую    ерундовую  ошибку  в  школьной  тетради,  а  с  того,  кто  завел  часовой  механизм  солнечной  системы  и  заведует  ураганами  и  засухами  на  всех  планетах,  и  взятки  гладки?  Справедливо,  ничего  не  скажешь...
             Бога,  разумеется,  нет.  Вот  ведь  как:  и  попросить  некого...

               Виктор  не  хотел,  чтобы  оно  наступило,  –  последнее  утро.  Если  ночь  будет  длинной,  а  ветер  –  ровным  и    упорным...  Если  встреченные  отцом  чайки  знали  старинную  поговорку...  Если,  если...  Самое  злое  слово  на  свете.  "Ты  обретешь  желаемое..."    и  дальше,  самыми  мелкими  буквами:"...если    доживешь  до  рассвета".  Просто  сказать  "никогда"  было  бы  жестоко,  но  честно.  Но  честность  требуют  только  от  таких,  как  Виктор...  "Будь  честным!  Никогда  не  лги,  и  проживешь  долгую  и  прекрасную  жизнь!  Никогда  не  отчаивайся!  Улыбайся  и  не  трусь.  Помни,  только  смелым  покоряются  моря!  Смелым,  но  разумно  осторожным,  помни  об  этом!.."
             Когда  неминуемое  утро  разбудило  его  косыми  солнечными  квадратами  на  стене,  он  даже  не  знал,  стоит  ли    радоваться  подарку.  Да  и  подарок  ли  это...
             Он  решил  быть  твердым  и  не  поддаваться    прельстительным    миражам  воображения.  Восторженное  сообщение  мамы  о  прекрасной  погоде  и  перспективах  на  сегодняшний  день  он  пропустил  мимо  ушей.  После  завтрака  он,  ни  слова  не  говоря,  стал  одеваться.  Не  возражая  против  "непродуваемой"  курточки  и  относительно  непромокаемых  кед,    распихивал  по  карманам  коробочки  и  пинцеты  для  зоологических  трофеев.  Ему  нетрудно  было  понять  того  астронавта,  который  шесть  месяцев  мариновался  в  консервной  банке  звездолета  ради  получасовой  прогулки    по  незнакомой  планете.  На  счету  была  каждая  секунда.

             Он  увидел  его.  Он  понял,  что  все  рисунки,  фотоснимки  и  даже  цветные  кинофильмы  –  небрежная  подделка,  обман.  Все  его  привычные  представления  о  пространстве,  цвете,  звуке  и  вообще  обо  всем  смещались,  рушились;  каждая  волна  смывала  с  этого  мира  засохшую  вековую  грязь,  с  каждым  вздохом  этого  краешка  Великого  Океана  свежел  застоявшийся  воздух,  обострялись  чувства,  прояснялся  разум.  В  несколько  мгновений  он  переродился,  и  многие  из  вчерашних  неоспоримых  ценностей  оказались  теперь  под  большим  сомнением.  И  дело,  конечно,  не  в  них,  но  в  нем  самом.  Он  просто  стал  другим.

             Он  не  пытался  сейчас  ни  оценивать,  ни  сравнивать.  Он  обязал  себя  видеть,  впитывать,  поглощать  информацию,  чтобы  потом,  дома,  всю  поганую  слякотную  осень  очень  средних  широт  и  разорванную  гнилыми  оттепелями  зиму  с  вечно  промокшими  ботинками,  ангинами,  нелюбимой  школой    и  одной  непрерывной  ночью  с  единственным  кратким  новогодним  проблеском,  и  все  грядущие  мартовские  постельные  режимы,  –  чтобы  в  каждый  из  этих  ни  на  что  более  не  годных  дней  извлекать    из  самых  оберегаемых  погребов  памяти  свое    Море,  –  по  минуте,  по  взгляду,  по  каждому  кванту  времени,  в  порядке  строгой  очередности,  и  пить  по  глотку,  как  драгоценное  вино.  Нужно  будет    беречь  его  так,  чтобы  хватило  на  всю  оставшуюся  жизнь.  Могут  быть  в  его  будущем    другие  моря,  но  могут  и  не  быть.    А  это  останется  с  ним  навсегда.

             Он  долго,  очень  долго  смотрел  на  сверкающие  полосы  и  переливы,  на  ряби  и  белые  гребешки  по  верху  невысоких  волн,  на  тень  от  случайного  облака,  на  спящий  маяк    и  твердую  черточку  корабля  под  горизонтом  и  на  сам  горизонт,  выгнутый  вовсе  не  по  учебнику  географии,  а...  Нет,  определение  он  придумает  после,  когда  будет  время.
             ...Разомлевшие  волны  откатывались  назад,  подбирали  длинные,  на  морскую  милю  растянутые  губы,  с  коротким  выдохом  целовали  отлогий  берег  и  мягко  отстранялись,  как  бы  в  смущении  от  того,  что    оставляли  на  промытом  песке  и  пестром  крошеве  ракушек  легкую  пену,  мелкий  морской  сор,  водоросли,  а  порой  и  мертвую  рыбку,  но  уже  через  миг  вновь  тянулись  к  берегу,  чтобы  отпрянуть  и  собраться  с  силами  для  очередного  поцелуя.
             Но  Виктор,  глядя  на  них,  видел  гораздо  большее.  Он  отчетливо  представлял,  какими  могут  стать  эти  волны,  если  море  разъярится.  Теперь  он  готов  был  поверить  и  в  девятый  вал,  и  в  беспощадный  мальмстрем.
             Виктор  переворачивал  похожие  на  оладьи  камни,  копошился  в  свалявшихся  жгутах  морской  травы,  набивал  пузырьки  и  коробочки  ”материалом”  –  стеклянистыми  мелкими  рачками,  хоть  чем-нибудь  необычными  ракушками,  разноцветной  галькой,  запаковывал  в  целлофан  треугольный  кусочек  насквозь  проржавевшего  железа,  -  он  мог  быть  обломком  давнего  кораблекрушения,    потом,  спохватившись,  бежал  к  длинной  песчаной  косе  посмотреть  вблизи  на  чаек,  которые  выбрались  на  сушу,  потому  что  с  востока,  темнея,  надвигался  фронт  тяжелых  облаков.  После  чего  Виктор  заторопился  к  илистому  заливчику,  где  рассчитывал  найти  живых  креветок,  а  мама,  жалобно  стеная:  "Ноги,  ноги  промочишь,  не  ходи  туда!..",  безуспешно  пыталась  догнать  его,  но  ее  голубенькие  "вьетнамки"  с  впившимися  меж  пальцев  изуверскими  перепонками    зарывались  в  песок,  норовя  там  и  остаться,  а  проснувшийся  северный  ветер  раздувал  ее  цветастый  пляжный  сарафан  и  заламывал  широкополую  панаму.
             Виктор  ее  не  слышал.  Опустившись  на  колени,  он  гладил  ладонью  прохладную  воду,  брызгал  себе  на  лицо,  слизывал  с  губ  соленые  капли.  Зажмурившись  и  наклонив  голову,  вслушивался  в  тончайшие  звуковые  оттенки  окружающего...
             Он  не  знал,  сколько  времени  прошло.  Очнулся  он,  когда  отец,  слегка  обеспокоенный  затянувшимся  отсутствием  жены  и  сына,  нашел  их  на  дальнем  краю  пляжа  и  категорически  дал  понять,  что  время  свидания    истекло.  Тем  более,  что  нужно  было  собираться  в  дорогу,  а  не  все  вещи  уложены.
             Виктор,  не  протестуя,  пошел  за  ним.  К  морю  он  ни  разу  не  обернулся.

             "Виктор,  я  тебе  удивляюсь",  –  заметил  позже  Богдан  Васильевич.  Светлана  Игнатьевна,  кусая    губы  и  прерывисто  дыша,  что  было  знаками  ее  крайнего  недовольства  собою,  растирала  вафельным  полотенцем  влажные  ступни  Виктора.  "Это  я  виновата,  –  проговорила  она  так,  будто  сейчас  расплачется  от  досады.  –  Он  же  еще  такой  сырой...  Нельзя  было  его  пускать".  "Ладно  уж,  –  махнул  рукой  Богдан  Васильевич,  –  будет  уроком  на  будущее.  А  что,  вода  была  холодной?  Кстати...  –  он  замолчал,  нахмурившись.  –  Почему  это  ни  разу  на  доске  объявлений  не  вывешивались  данные  по  состоянию  воды?  Черт  знает  что...  И  я  тоже,  растяпа,  не  придал  значения.  Оба  мы  хороши,  –  лезли  в  воду,  как  дети  неразумные".
             Багаж  был  собран,  до  отправления  автобуса  оставалось  больше  часа,  и  Богдан  Васильевич,  до  глубины  души  возмущенный  разгильдяйством  в  сфере  рекреационной  термометрии,  решил  немедленно  вмешаться  в  ситуацию.  Сомнения  супруги  по  поводу  своевременности  этого,  ничему  уже  помешать  не  могли.  В  некоторых  своих  решениях  Богдан  Васильевич  был  тверд  как  кремень.  И  что    несомненно  умел,  так  это  добиваться  того,  на  что  имел  полное  право.
             Немного  ранее  срока  сменив  курортные  сандалии  на  полуботинки  военного  образца,  он  отправился  в  соседний  корпус,  где  часть  первого  этажа  занята  была  амбулаторией,  библиотекой    и  местным  начальством.  Вернулся  он  не  слишком  скоро,  заставив  Светлану  Игнатьевну  поволноваться  еще  и  по  этому  поводу,  и  сообщил,  что  столкнулся  с  ярчайшим  образчиком  исконно  нашего,  отечественного  отношения  к  обязанностям.  Он  вставил  "хорошего  фитиля"  коменданту,  припомнив  ему  по  случаю    "Глаза  напротив",  сделал  замечание  фельдшерице  –  это  в  ее  компетенции,  следить  за  такими  вещами,  как  температура  воды  в  разгар  купального  сезона,  и  порывался  устроить  ревизию  на  предмет  наличия  водяных  термометров,  числящихся  на  балансе,  но  материально  ответственное  лицо,  подслушав  тяжелый  разговор  сквозь  хлипкую  дверь  склада,  смылось  через  окно.  Которое,  ко  всему  прочему,  даже  не  было  забрано  решеткой.
             "Ну,  ничего,  –  пообещал  Богдан  Васильевич,  –  ничего.  Пусть  только  завтра  не  будет  на  доске  точной  температуры  утром,  днем  и  вечером.  Я  им  устрою  такую  прочуханку...  –  тут  он  поймал  на  себе  изумленный  взгляд  супруги  и  опомнился.  –  Ну  что  же,  сделал  доброе  дело  для  следующей  смены.  А  то  у  нас  такой  народ,  что  сам  и  не  почешется".
             Виктор  повеселел.  Жизнь  его  входила  в  привычную  колею.  И  ведь  устроил  бы,  подумал  он,  отец  это  умеет.  Хотя,  с  другой  стороны,  лично  ему,  Виктору,  любая  ябедная  деятельность  была  не  по  душе.  Кроме,  пожалуй,    случаев,  когда    приходилось  быть  свидетелем  того,        как      могущественное  начальство  рефлекторно  отступает,  пятится,  высокомерный  взор  его,  теряя  твердость,  соскальзывает  с  отца,  как  ноги  опытного  канатоходца  вдруг  утрачивают  опору  на  середине  провисшего  троса,  –  и  это  после  стольких  безупречных  исполнений,  –  и  ледяной  монолит    начальственной  воли  оплывает    и  растекается  жижицей.  Начальство  начинает  грустить  и  беспокоиться,  обозревая  те  панорамы  своего  небезоблачного  будущего,  что  обстоятельно  разворачивает  перед  ним  жалобщик.  Армейская  стрижка,  отчетливый  налет  государственной  службы  во  всем  его  облике  и  подчеркнутая  общая  неприметность  наводили  на  тревожные  предположения.  Монотонность  бесцветного  голоса  и  острый  прищур  разоблачителя  также  работали  безотказно:  испытуемое  должностное  лицо    соглашалось  с  Богданом  Васильевичем,  даже  если  требуемое  и  не  являлось  безусловно  положенным.  "Так  вы  уж,  пожалуйста,  –  очень  тихо  говорил  Богдан  Васильевич,  не  отзываясь  на  третье  подряд  предложение  попить  чаю,  –  мы  же  с  вами  сознательные  граждане...  Верно?  Вот  и  потрудитесь.  Вы  на  своем  месте,  я,  гм...  на  своем.  Вы  меня  понимаете?"  О  да,  все  они  оказывались  на  редкость  понятливыми.  И  завтра  "точная  температура",  разумеется,  будет,  пускай  даже    коменданту  придется,  подкатав  брючины,  самому  лезть  в  воду.  Виктор  нисколько  не  сомневался  в  этом.

             В  поселке  –  типично  южном,  по  утверждению  мамы,  –  они    пересели    на  странный  железнодорожный  аттракцион,  называвшийся  "рабочим  поездом",  и  пять  необыкновенно  грязных  вагонов,  прицепленных  к  одышлывому  тепловозику,  потащились  по  степи  со  скоростью  трамвая,  или  даже  чуть  медленнее.  А  Виктор  отметил  для  себя  два  обстоятельства:  во-первых,  в  этот  раз  шикарную  "Волгу"  за  ними  не  прислали,  а  во-вторых,  если    этот  набившийся  в  вагон  шумный  люд,  увлеченный  разговорами  о  выпивке,    о  том,  “какая  сука  эта  Лидка”,  и  что  “огурцы  все  посохнут,  в  рот  их  ногами”,  --    люд  грубый,  неопрятный  и  просто  вонючий,  -  если  это  и  есть  тот  самый  рабочий  класс,  гордость  страны,  то  Виктором  стране  уж  точно  гордиться  не  придется.  Никогда.
             Запомнились  все  же  из  этой  поездки  несколько  произвольных  картинок:  парень  у  окошка  как  раз  напротив  Виктора;  на  коленях  у  него  портативный  магнитофон,  из  которого  кто-то  страстно  хрипит  под  расстроенную  семиструнку;  на  замечания  Богдана  Васильевича  парень  только  бессмысленно  смеялся,  выдыхая  на  соседей  пивную  кислятину.  Осталась  в  памяти  и  пожилая  меднолицая  тетка,  занятая  тем,  что  все  время  поездки    она  терла  ладонями  попеременно  то  левое,  то  правое  свое  предплечье,  скатывая  шелушащуюся  кожу  в  тонкие  валики  и  стряхивая  их  на  пол.  Шокированной  Светлане  Игнатьевне  она,  оскорбившись,  возразила,  что  “это  не  парша,  а  так  –  солнцем  на  огороде  спалило”.
             Это  даже  хорошо,  что  они  едут  на  таком  неторопливом  поезде.  Так  намного    больше  увидишь  и  узнаешь.  И  весь  долгий  и  душный  вечер  в  "рабочем",  и  последние  закатные  часы  в  комфортабельном  "фирменном"  Виктор  не  терял  времени    зря.  Он  смотрел  и  смотрел,  до  рези  в  глазах,  и  даже  в  наполненной  гулом  ночи,  в  проносящихся  сполохах  безымянных  станций  находил  нечто,  стоящее  запоминания,  То  была  его  работа,  нелегкая,  но  любимая.    Призвание.

             Существуя  самостоятельно  почти  месяц,  его  дом  сильно  изменился.  Иной  звук  шагов  и  голосов  в  комнатах,  иные  запахи,  непривычные  ощущения  на  кончиках  пальцев  в  прикосновениях  к  собственным  вещам,  даже  к  обеденной  ложке  –  она  показалась  тяжелой  после  алюминиевой  из  пансионатской  столовой.  Виктор  уже  сталкивался  с  этим  феноменом,  возвращаясь  из  деревни,  только  сейчас  все  было  намного  острее.  Теперь  я    путешественник,  –  с  удовольствием  подумал  он,  –  умудренный  опытом  скиталец  и  бывалый  бродяга.
             На  другой  день,  еще  не  полностью  освоившись,  он  получил  малоприятный  сюрприз  от  приятеля  Саньки.  Тот  притащился  ни  свет,  ни  заря,  напугал  Светлану  Игнатьевну  непритворными  слезами,  совал  ей  в  руки  несчастные  моторчики  и  требовал  назад  книгу.  Расстроенная  Светлана  Игнатьевна  немедленно  разбудила  сына,  и  Виктор,  ни  слова  не  говоря,  отдал  ей  "Фантастику    и  приключения".  Он  не  пожелал  даже  выйти  и  поздороваться  с  приятелем.  
             Светлана  Игнатьевна  собралась  даже  пойти  вместе  с  Санькой  и  объясниться  с  его  родителями,  но  Богдан  Васильевич  отговорил.  Пусть  сами  со  своим  придурком  разбираются,  рассудил  он,  а  мы  у  себя  как-нибудь  наведем  порядок.  И  вообще,  все  эти  обмены  шила  на  мыло...  "Нашел  с  кем  водиться,  –  сказал  он  Виктору.  –  Эх,  ты..."
Да,  согласился  Виктор,  пришло  время  приобретать  новых  друзей.  Настоящих.  Где  их  искать,  вот  вопрос.  А  книжку,  конечно,  жаль...

             Как-то    в  октябре,  в  двадцатых,  что  ли,  числах  вспоминали  за  ужином  летнюю  поездку,  и  Виктор  узнал,  почему  не  было  черной  "Волги".  Все  просто:  еще  раньше  отец  обменял  билеты,  и  они  покинули  пансионат  за  пять  дней  до  окончания  смены.  Ну  да  что  теперь...  Дело,  как  говорится,  прошлое.            
                 
           
 

адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=487329
дата надходження 21.03.2014
дата закладки 22.03.2014


Алексей Мелешев

Потолочное

Вот  накурил...  Открыть  окно,  проветрить?
До  потолка  два  с  половиной  –  в  метрах...
Полметра  в  минус    (не  учел  кровать)  -
Рукой  легко  достану,  если  встать.

Расправить  мысли,  простынь,  одеяло,                      
Расслабить  совесть,  повздыхав  устало,                          
О  дне  прошедшем  вяло  пожалеть,                                          
Уютно  и  удобно  поскрипеть  
         Привычными    пружинами  матраца...                      
         Постановить  себе  не  напрягаться                            
         Пустым  вопросом  «быть  или  не  быть»  -      
         В  три  ночи  мне  на  это  «положить»,
Как,  впрочем,  и  на  многое  другое  -                      
Не  истины  хочу  я,  а  покоя...                                          
Дурацкую  проблемку    «с  потолка»                    
Возьму  обдумать,  не  уснул  пока:
         Что  курят  сомалийские  пираты,
         Махорку,  «Кэмел»?  Бред...  А  мне  лишь  надо
         Фантазии  своей  умерить  прыть,                            
         Вчерашние  открытия  закрыть,  
         На  все  забить...
                                             Забыть...
                                                           Не  выйдет?  Что  же,
Тогда  иное  можно  подытожить,
На  что  потратить  жалко  было  дня,
Хоть  этих  дней  в  достатке  у  меня.

Бессонной  тьме    да    запретить  бы  длиться,                        
А  сквозняку    велеть    листать  страницы                  
Не  книг,    так  отрывных  календарей    -                                    
Глядишь,  и  время  побежит    скорей...                                          

Мир  за  окном    чернилами  залит,                                                    
Мне  телевизор  ласковово  бухтит                                                      
О  болеутоляющих  прокладках,                                                          
Снотворных  и  удобных...
                                                                         Детских...
                                                                                                       Сладких...      
А,  может  быть,  удастся,  черт  возьми,        
Уснуть  часам  к  шести  или    восьми?..              


адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=486519
дата надходження 18.03.2014
дата закладки 18.03.2014


Алексей Мелешев

Энтропийное

Вселенная  строга  и  непреклонна  –
Спина  пряма,  зато  судьба  хрома,
В  одном  ряду  с  законами  Ньютона
Закон  неубывания  дерьма.
         На  белом  скакуне  ты  въедешь  в  среду,
         Из  четверга  –  с  позором  и  ползком...
         На  каждую  грошовую  победу
         Отмерят  бед,  но  золотым  песком.  
Найдет  своё  тот  идиот,  что  ищет,
И  –  все  сполна,  и  кубок  свой  –  до  дна,
Коси  коса,  пока  роса,  дружище,
Comsi  comsa,    но  высохнет  она...
         С  загаром  тело  -  даром  и  без  риска?..
         Любовь  с  надеждой  где-то  там...  в  глуби,
         Резиновую  купишь  одалиску,
         Надуешь  перегаром  и  –  люби...
Не  станет  друга,  с  кем  полвека  вместе?..
Что  здесь  слова...  Помогут?  Ну,  едва...
И  тем  утешься  после  двух  по  двести,
Что  не    тобой  утешится  вдова...
         Не    ждать  билета  в  лето,  то,  что  где-то,
         Молчать,  терпеть  –  сегодня,  завтра,  впредь...
         Но  точно  знаю,  -  тьма  ,  что  без  просвета    -
         Когда  светло,  да  не  на  что  смотреть.
...И  снова  бой  заката  с  горизонтом  -
Сплошной  огонь  по    фронту  Зло-Добро...
Курю,  смотрю  на  воды  Геллеспонта,
Есть  даже  лодка...  С  кем  сейчас  Геро?..

адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=485636
дата надходження 14.03.2014
дата закладки 17.03.2014


Алексей Мелешев

Пешком по облакам

Уступчив  я    адамову  ребру,
Земным  утехам    малого    формата,
Но  даже  рая,  если  вдруг  помру,
Мне  маловато  будет...  Маловато!  
         Опомниться,  умерить  аппетит,
         Лечиться  бы,  но  случай  мой  запущен,
         Ленива  плоть,  но  дух  уже  летит  
         Подальше  от  грядущих  райских  кущей!
То  добрым  уговором,  то  взашей
Гоню  себя  далёко  и  надолго  -
В  густую  ночь  туманов  и  ежей
Под  пенье  крепко  выпившего  волка
         Покину  постно-благостный    приют
         В  мечтах    дырявых,  как  в  одном  исподнем,
         Надеясь,  -  не  догонят,  не  вернут,
         След  заметет  поземкой  прошлогодней.
Я  в  поисках  ослиного  хвоста
Меридиан  измерю  в  попугаях...
«Судьба-дорога,  как  же  ты  проста!»  -
Я  улыбнусь,  по  облакам  шагая.
         Без  конуры  и  миски  я?    И  пусть.
         Куда  потом?    Хоть  к  черту  на  кулички,
         А  там,  глядишь,  кому-нибудь    возьмусь
         Растить  щенка  из  старой  рукавички...
Пока  один,  но  я  не  одинок,
И,  чтобы  не  истратиться  впустую,
Пойду  удить    на  золотой  листок
Я  рыбу  Солнце,  тоже  золотую.

адрес: http://www.poetryclub.com.ua/getpoem.php?id=483891
дата надходження 06.03.2014
дата закладки 10.03.2014